Григорий Сковорода

Басни Харьковские

Григорий Сковорода


Басня 1
Собаки

В селе у хозяина жили две собаки. Случилось мимо ворот
проезжать незнакомцу. Одна из них, выскочив и полаяв, поколь
он с виду ушел, воротилась на двор.
– Что тебе из сего прибыло? – спросила другая.
– По крайней мере не столь скучно, – отвечала она.
– Ведь не все ж, – сказала разумная, – проезжие таковы, чтоб их
почитать за неприятелей нашего хозяина, а то бы я и сама
должности своей не оставила, несмотря на то, что с прошедшей
ночи нога моя волчьими зубами повреждена. Собакою быть дело
не худое, но без причины лаять на всякого дурно.

Сила. Разумный человек знает, что осуждать, а безумный
болтает без разбору.

Басня 2
Ворона и Чиж

Неподалеку от озера, в котором видны были жабы, Чиж, сидя на
ветке, пел. Ворона в близости тоже себе квакала, и, видя, что
Чиж петь не перестает:
– Чего ты сюда же дмешься, жаба?
– А отчего ты меня жабою зовешь? – спросил Чиж Ворону.
– Оттого, что ты точно такой зеленый, как вон та жаба.
А Чиж сказал: – О, ежели я жаба, тогда ты точная лягушка по

внутреннему твоему орудию, которым пение весьма им подобное
отправляешь.

Сила. Сердце и нравы человеческие, кто он таков,
свидетельствовать должны, а не внешние качества. Дерево из
плодов познается.


Басня 3
Жаворонки

Еще в древние века, в самое то время, как у орлов черепахи
летать учились, молодой Жаворонок сидел недалече того места,
где одна из помянутых черепах, по сказке мудрого Эзопа, летанье
свое благополучно на камне окончила с великим шумом и
треском. Молодчик, испугавшись, пробрался с трепетом к
своему отцу:
– Батюшка! Конечно, возле той горы сел орел, о котором ты мне
когда-то говорил, что она птица всех страшнее и сильнее…
– А по чему ты догадываешься, сынок? – спросил старик.
– Батюшка! Как он садился, я такой быстроты, шуму и грому
никогда не видывал.
– Мой любезнейший сынок! – сказал старик. – Твой
молоденький умок… Знай, друг мой, и всегда себе сию песенку
пой: Не тот орел, что высоко летает,
Но тот, что легко седает…

Сила. Многие без природы изрядные дела зачинают, но худо
кончат. Доброе намерение и конец всякому делу есть печать.


Басня 4
Голова и Туловище

Туловище, одетое в великолепное и обширное с дорогими
уборами одеяние, величалося перед Головою и упрекало ее тем,
что на нее и десятая доля не исходит в сравнении с его
великолепием…
– Слушай, ты дурак! Если может поместиться ум в твоем брюхе,
то рассуждай, что сие делается не по большему твоему
достоинству, но потому, что нельзя тебе столь малым обойтись,
как мне, – сказала Голова.

Фабулка сия для тех, которые честь свою на одном
великолепии основали.


Басня 5
Чиж и Щегол

Чиж, вылетев на волю, слетелся с давним своим товарищем
Щеглом, который его спросил:
– Как ты, друг мой, освободился?.. Расскажи мне!
– Чудным случаем, – отвечал пленник. – Богатый турок приехал
с посланником в наш город и, прохаживаясь из любопытства по
рынку, зашел в наш птичий ряд, в котором нас около четырехсот
у одного хозяина висело в клетках. Турок долго на нас, как мы
один перед другим пели, смотрел с сожалением, наконец:
– А сколько просишь денег за всех? – спросил нашего хозяина.
– 25 рублей, – отвечал он.
Турок, не говоря ни слова, выкинул деньги и велел себе
подавать по одной клетке, из которых, каждого из нас на волю
выпуская, утешался, смотря в разные стороны, куда мы
разлетались.
– А что же тебя, – спросил товарищ, – заманило в неволю?
– Сладкая пища да красная клетка, – отвечал счастливец. – А
теперь, пока умру, буду благодарить Бога следующею песенкою:

  • Лучше мне сухарь с водою, нежели сахар с бедою.

Сила. Кто не любит хлопот, должен научиться просто и убого
жить.


Басня 6
Колеса часов

Колесо часовой машины спросило у Другого:
– Скажи мне, для чего ты качаешься не по нашей склонности, но
в противную сторону?
– Меня, – отвечало Другое, – так сделал мой Мастер, я сим Вам
не только не мешаю, но еще вспомоществую тому, дабы наши
часы ходили по рассуждению Солнечного Круга.

Сила. По разным природным склонностям и путь жития разный.
Однако всем один конец – честность, мир и любовь.


Басня 7
Орел и Сорока

Сорока Орлу говорила:
– Скажи мне, как тебе не наскучит непрестанно вихрем
крутиться на пространных высотах небесных и то в гору, то вниз,
будто по винтовой лестнице шататься?..
– Я бы никогда на землю не опустился, – отвечал Орел, – если б
телесная нужда к тому меня не приводила.
– А я никогда бы не отлетывала от города, – сказала Сорока, –
если бы Орлом была.
– И я то же бы делал, – говорил Орел, – если бы был Сорокою.

Сила. Кто родился для того, чтоб вечностью забавляться, тому
приятнее жить в полях, рощах и садах, нежели в городах


Басня 8
Голова и Туловище

– Чем бы ты жива была, – спросило Туловище Голову, – если бы
от меня жизненных соков по частям в себя не вытягивала?
– Сие есть самая правда, – отвечала Голова, – но в награждение
того мое око тебе светом, а я вспомоществую советом.

Сила. Народ должен носителей света знания слушать и беречь их.


Басня 9
Муравей и Свинья

Свинья с Муравьем спорили, кто из них двоих богаче. А Вол был
свидетелем правости и побочным судьею.
– А много ли у тебя хлебного зерна? – спросила с гордою
улыбкою Свинья. – Прошу объявить, почтенный господин…
– У меня полнехонька горсть самого чистого зерна.
Сказал как только Муравей, вдруг захохотали Свинья и Вол со
всей мочи.
– Так вот же нам будет судьею господин Вол, – говорила
Свинья. – Он 20 лет с лишком отправлял с великою славою
судейскую должность, и можно сказать, что он между всею
своею братиею искуснейший юрист и самый острый арифметик
и алгебрик. Его благородие может нам спор легко решить. Да он
же и в латынских диспутах весьма, кажется, зол.
Вол после сих слов, мудрым зверьком сказанных, тотчас скинул
на счеты и при помощи арифметического умножения следующее
сделал определение:
– Понеже бедный Муравей только одну горсть зерна имеет, как
сам признался в том добровольно, да и, кроме зерна, ничего

больше не употребляет, а, напротив того, у госпожи Свиньи
имеется целая кадь, содержащая горстей 300 с третью, того
ради по всем правам здравого рассуждения…
– Не то вы считали, господин Вол, – прервал его речь
Муравей. – Наденьте очки да расход против приходу скиньте на
счеты…
Дело зашло в спор и перенесено в высший суд.

Сила. Не малое то, что в обиходе довольное, а довольство и
богатство есть то же.


Басня 10
Две Курицы

Случилось Дикой курице залететь к Домашней.
– Как ты, сестрица, в лесах живешь? – спросила Домовая.
– Так слово в слово, как и прочие птицы лесные, – отвечала
Дикая. – Тот же Бог и меня питает, который диких кормит
голубей стадо…
– Так они же и летать могут хорошо, – промолвила хозяйка.
– Это правда, – сказала Дикая, – и я по тому ж воздуху летаю и
довольна крыльями, от Бога мне данными…
– Вот этому-то я, сестрица, не могу верить, – говорила
Домоседка, – оттого, что я насилу могу перелететь вон к этому
сараю.
– Не спорю, – говорит Дичина, – да притом же то извольте,
голубушка моя, рассуждать, что вы с малых лет как только
родились, изволите по двору навозы разгребать, а я мое летанье
ежедневным опытом твердить принуждена.

Сила. Многие, что сами сделать не в силах, в том прочим
верить не могут. Бесчисленные негою отучены путешествовать.
Сие дает знать, что как практика без сродности есть бездельная,

так сродность трудолюбием утверждается. Что пользы знать,
каким образом делается дело, если ты к тому не привык? Узнать
не трудно, а трудно привыкнуть. Наука и привычка есть то же.
Она не в знании живет, но в делании. Ведение без дела есть
мученье, а дело – без природы. Вот чем разнится scientia et
doctrina (знание и наука).


Басня 11
Ветер и Философ

– О, чтоб тебя черт взял, проклятый!..
– За что ты меня бранишь, господин Философ? – спросил
Ветер.
– За то, – ответствует Мудрец, – что как только я отворил окно,
чтобы выбросить вон чеснокову шелуху, ты как дунул проклятым
твоим вихрем, так все назад по целому столу и по всей горнице
разбросал, да еще притом остальную рюмку с вином,
опрокинувши, расшиб, не вспоминая то, что, раздувши из
бумажки табак, все блюдо с кушаньем, которое я после трудов
собрался было покушать, совсем засорил…
– Да знаешь ли, – говорит Ветер, – кто я таков?
– Чтоб я тебя не разумел? – вскричал Физик. – Пускай о тебе
мужички рассуждают. А я после небесных планет тебя моего
внятия не удостаиваю. Ты одна пустая тень…
– А если я, – говорит Ветер, – тень, так есть при мне и тело. И
правда, что я тень, а невидимая во мне Божья сила есть точно
тело. И как же мне не веять, если меня всеобщий наш Создатель
и невидимое все содержащее существо движет.
– Знаю, – сказал Философ, – что в тебе есть существо
неповинное постольку, поскольку ты Ветер…
– И я знаю, – говорил Дух, – что в тебе столько есть Разума,

сколько в тех двух мужиках, из которых один, нагнувшись,
поздравил меня заднею бесчестною частью, задравши платье, за
то, что я раздувал пшеницу, как он ее чистил, а другой такой же
комплимент сделал в то время, как я ему не давал вывершить
копну сена, и ты у них достоин быть головою.

Сила. Кто на погоды или на урожай сердится, тот против
самого Бога, всестроящего, гордится.


Басня 12
Оселка и Нож

Нож беседовал с Оселкою.
– Конечно, ты нас, сестрица, не любишь, что не хочешь в стать
нашу вступить и быть ножом…
– Ежели бы я острить не годилась, – сказала Оселка, – не
отреклася бы вашему совету последовать и состоянию. А теперь
тем-то самым вас люблю, что не хочу быть вами. И конечно, став
ножом, никогда столько одна не перережу, сколько все те ножи
и мечи, которые во всю жизнь мою переострю; а в сие время на
Оселки очень скудно.

Сила. Родятся и такие, что воинской службы и женитьбы не
хотят, дабы других свободнее поощрять к разумной честности,
без которой всяка стать недействительна.


Басня 13
Орел и Черепаха

На склоненном над водой дубе сидел Орел,

а в близости Черепаха своей братии проповедовала следующее:
– Пропадай оно летать… Покойная наша прабаба, дай Бог ей
царство небесное, навеки пропала, как видно из Историй,

за то,что сей проклятой науке начала было у Орла обучаться. Сам
сатана оную выдумал…
– Слушай, ты, дура! – прервал ее проповедь Орел. – Не через то
погибла премудрая твоя прабаба, что летала, но через то, что
принялась за оное не по природе. А летанье всегда не хуже
ползанья.

Сила. Славолюбие да сластолюбие многих поволокло в стать,
совсем природе их противную. Но тем им вреднее бывает, чем
стать изряднее, и весьма немногих мать родила, например, к
философии, к ангельскому житию.


Басня 14
Сова и Дрозд

Как только Сову усмотрели птицы, начали взапуски щипать.
– Не досадно ли вам, сударыня, – спросил Дроздик, – что без
всякой вашей виновности нападают? И не дивно ли это?
– Нимало не дивно, – отвечала она. – Они и между собою то же
самое всегда делают. А что касается досады, она мне сносна тем,
что хотя меня Сороки с Воронами и Траками щиплют, однако
Орел с Пугачом не трогают, притом и афинские граждане имеют
меня в почтении.

Сила. Лучше у одного разумного и добродушного быть в любви
и почтении, нежели у тысячи дураков.


Басня 15
Змея и Буфон

Как Змея весною скинула линовище, Буфон, ее усмотрев:
– Куда вы, сударыня, – сказал с удивлением, – отмолодели! Что
сему причиною? Прошу сообщить.– Я вам с охотою сообщу мой совет,

– Змея говорит. – Ступайте за мною!
И повела Буфона к той тесной скважине, сквозь которую она, с
великою трудностью продравшись, всю старинную ветошь из
себя стащила.
– Вот, господин Буфон, извольте пролезать сквозь узкий сей
проход. А как только пролезете, тот же час обновитесь, оставив
всю негодность по другую сторону.
– Да разве ты меня тут хочешь задушить? – вскричал Буфон. – А
хотя мне сюда удастся протащиться, тогда с меня последнюю
кожу сдерет…
– Прошу ж не погневаться, – сказала Змея, – кроме сего пути
нельзя вам туда дойти, где мне быть удалось.

Сила. Чем лучше добро, тем большим трудом окопалось, как
рвом. Кто труда не перейдет, и к добру тот не прийдет.


Басня 16

Жабы

Как высохло озеро, так Жабы поскакали искать для себя новое
жилище. Наконец все вскричали:
– Ах, сколь изобильно озеро! Оно будет нам вечным жилищем.
И вдруг плюснули в оное.
– А я, – сказала из них одна, – жить намерила в одном из
наполняющих ваше озеро источнике. Вижу издали приосененный
холм, многие сюда поточки посылающий, там надеюсь найти для
себя добрый источник.
– А для чего так, тетушка? – спросила молодка.
– А для того так, голубка моя, что поточки могут отвестись в
иную сторону, а ваше озеро может по-прежнему высохнуть.
Родник для меня всегда надежнее лужи.

Сила. Всякое изобилие

оскудеть и высохнуть, как озеро, может,
а честное ремесло есть неоскудевающий родник не изобильного,
но безопасного пропитания. Сколь многое множество богачей
всякий день преобразуется в нищих! В сем кораблекрушении
единственною гаванью есть ремесло. Самые беднейшие рабы
рождаются из предков, жительствовавших в луже великих
доходов. И не напрасно Платон[53]сказал: «Все короли из рабов,
и все рабы отраживаются из королей». Сие бывает тогда, когда
владыка всему – время – уничтожает изобилие. Да знаем же, что
всех наук глава, око и душа есть – научиться жизнь жить
порядочную, основанную на законе веры и страха Божьего, как на
главнейшем пункте. Сей пункт есть основание и родник,
рождающий ручейки гражданских законов. Но есть глава угла
для зиждущих благословенное жительство, и сего камня
твердость содержит все должности и науки в пользе, а сие
общество в благоденствии.


Басня 17
Два ценных камушка: Алмаз и Смарагд

Высоких качеств

Смарагд, находясь при королевском дворе в
славе, пишет к своему другу Адамантию следующее:
– Любезный друг!
Жалею, что не радишь о своей чести и погребен в пепле
живешь. Твои дарования мне известны. Они достойны честного и
видного места, а теперь ты подобен светящему свечнику, под
спудом сокровенному. К чему наше сияние, если оно не приносит
удивления и веселья народному взору? Сего тебе желая, пребуду
– друг твой Смарагд.
– Дражайший друг! – ответствует Алмаз. – Наше с видного
места сияние питает народную пустославу. Да взирают наблестящие

небеса, не на нас. Мы слабый небес список. А цена
наша, или честь, всегда при нас и внутри нас. Грановщики не
дают нам, а открывают в нас оную. Она видным местом и
людскою хвалою не умножается, а презрением, забвением и
хулою не уменьшится. В сих мыслях пребуду – друг твой
Адамантий.

Сила. Цена и честь есть то же. Сей, кто не имеет внутри себя,
приемля лживое свидетельство снаружи, тот надевает вид
ложного алмаза и воровской монеты. Превратно в народе
говорят так: «Сделали Абрама честным человеком». А должно
было говорить так: «Засвидетельствовано перед народом о чести
Абрама». Просвещение или вера Божия, милосердие,
великодушие, справедливость, постоянность, целомудрие… Вот
цена наша и честь! Старинная пословица: «Глупый ищет места, а
разумного и в углу видно».


Басня 18
Собака и Кобыла

Кобыла, поноску носить научена, чрезмерно кичилась.

Она смертно не любила Меркурия – так назывался выжель – и, желая
его убить, при всяком случае грозила ему задними копытами.
– Чем я виноват, госпожа Диана? – говорил выжель Кобыле. –
За что я вам столь противен?..
– Негодный!.. Как только стану при гостях носить поноску, ты
пуще всех хохочешь. Разве моя наука тебе смех?..
– Простите, сударыня, меня, не таюся в сем моем природном
пороке, что для меня смешным кажется и доброе дело, делаемое
без природы.
– Сукин сын! Что ж ты хвастаешь природою? Ты неученая
невежа! Разве не знаешь, что я обучалась в Париже?

И тебе лисмыслить то, что ученые говорят: Ars perficit naturam.

А ты где учился и у кого?
– Матушка! Если вас учил славный патер Пификс[55], то меня
научил всеобщий наш Отец Небесный, дав мне к сему сродность,
а сродность – охоту, охота – знание и привычку. Может быть,
посему дело мое не смешное, но похвальное.
Диана, не терпя, стала было строить задний фронт, а выжель
ушел.

Сила. Без природы, как без пути: чем далее успеваешь, тем
беспутнее заблуждаешь. Природа есть вечный источник охоты.
Сия воля, по пословице, есть пуще всякой неволи. Она
побуждает к частому опыту. Опыт есть отец искусству, ведению
и привычке. Отсюда родились все науки, и книги, и хитрости.
Сия главная и единственная учительница верно выучивает птицу
летать, а рыбу – плавать. Премудрая ходит в Малороссии
пословица: «Без Бога ни до порога, а с ним хоть за море».
Бог, природа и Минерва есть то же. Как пахнущая соль без
вкуса, как цвет без природного своего духа, а око без зеницы, так
несродное делание всегда чего-то тайного есть лишенное. Но
сие тайное есть глава, а называется по-гречески τò πρεπον,
сиречь благолепие, или красота, и не зависит от науки, но наука
от него. Госпожа Диана, как чересчур обученное, но с
недостатком благоразумия животное, изволит противоставить:
Ars perficit naturam.
Но когда сродности нет, тогда скажи, пожалуй, что может
привести в совершенство обучение? Словцо perficit значит точно
то: приводит в совершенство или в окончание. Ведь конец, как в
кольце, находится всегда при своем начале, зависящий от него,
как плод от семени своего. Знать то, что горница без начала и
основания крышею своею с венчиком не увенчается


Басня 19
Нетопырь и два птенца – Горлицын и Голубицын

Великий преисподний зверь, живущий в земле так, как крот,
кратко сказать, Великий Крот, писал самое сладкоречивейшее
письмо к живущим на земле зверям и к воздушным птицам. Сила
была такая:
– Дивлюсь суеверию вашему: оно в мире нашло то, чего никогда
нигде нет и не бывало: кто вам насеял сумасброд, будто в мире
есть какое-то солнце? Оное в собраниях наших прославляется,
начальствует в делах, печатлеет концы, услаждает жизнь,
оживляет тварь, просвещает тьму, источает свет, обновляет
время. Какое время? Одна есть только тьма в мире, так одно и
время, а другому времени быть чепуха, вздор, небыль… Сия одна
ваша дурость есть плодовитая мать и других дурачеств. Везде у
нас врут: свет, день, век, луч, молния, радуга, истина. А смешнее
всего – почитаете химеру, называемую око, будто оно зерцало
мира, света приятелище, радости вместилище, дверь истины…
Вот варварство! Любезные мои друзья! Не будьте подлы, скиньте
ярем суеверия, не верьте ничему, пока не возьмете в кулак.
Поверьте мне: не то жизнь, чтоб зреть, но то, чтоб щупать.
От 18 дня, апр. 1774 года. Из преисподнего мира.
Сие письмо понравилось многим зверям и птицам, например
Сове, Дремлюге, Сычу, Удоду, Ястребу, Пугачу, кроме Орла и
Сокола. А паче всех Нетопырь ловко шатался в сем
высокородном догмате и, увидев Горлицына и Голубицына сынов,
старался их сею высокопарною философиею осчастливить. Но
Горлицын сказал:
– Родители наши суть лучшие тебе для нас учителя. Они нас
родили во тьме, но для света.А Голубчик отвечал:
– Не могу верить обманщику. Ты мне и прежде сказывал, что в
мире солнца нет. Но я, родившись в мрачных днях, в днешний
воскресный день увидел рано восход прекраснейшего
всемирного ока. Да и смрад, от тебя и от Удода исходящий,
свидетельствует, что живет внутри вас недобрый дух.

Сила. Свет и тьма, тление и вечность, вера и нечестие – мир
весь составляют и одно другому нужно. Кто тьма – будь тьмою, а
сын света – да будет свет. От плодов их познаете их.


Басня 20
Верблюд и Олень

Африканский Олень часто питается змеями.

Сей, нажравшись
досыта оных и не терпя внутри палящей ядом жажды, быстрее
птиц в полудни пустился на источники водные и на горы высокие.
Тут увидел Верблюда, пьющего в поточке мутную воду.
– Куда спешишь, господин Рогач? – отозвался Верблюд. –
Напейся со мною в сем ручейке.
Олень отвечал, что он мутной пить в сладость не может.
– То-то ваши братья чрезмерно нежны и замысловаты, а я
нарочно смущаю: для меня мутная слаще.
– Верю, – сказал Олень. – Но я родился пить самую
прозрачнейшую из родника воду. Сей меня поточек доведет до
самой своей головы. Оставайся, господин Горбач.

Сила. Библия есть источник. Народная в ней история и
плотские имена есть то грязь и мутный ил. Сей живой воды
фонтан подобен киту, испускающему вверх из ноздрей
сокровенную нетления воду, о которой писано: «Вода глубока –
совет в сердце мужа, река же исскачущая – и источник жизни»
(Притчи, 18 и 20).Кто Верблюд, тот возмущение потопных глаголов пьет, не
достигая к той источничьей главе: «Маслом главы моей не
помазал». А Олень к чистой воде востекает с Давидом: «Кто
напоит меня водою из рва, который в Вифлееме при вратах?» (2
я Книга Царств, 23, стих 15). Слово, имя, знак, путь, след, нога,
копыто, термин есть то тленные ворота, ведущие к нетления
источнику. Кто не разделяет словесных знаков на плоть и дух,
сей не может различить между водою и водою, красот небесных
и росы. Взгляни на 33 гл. ст. 13 Второзакония: «И есть скот
нечистый, не раздвояющий копыто». А каков есть сам, такова ему
и Библия. О ней-то точно сказано: «С преподобным преподобен
будешь…» Описатели зверей пишут, что верблюд, пить
приступая, всегда возмущает воду. Но олень чистой любитель.
Сия басня писана в Светлое воскресение по полудни, 1774 в
Бабаях.


Басня 21
Кукушка и Косик

Кукушка прилетела к черному Дроздику.
– Как тебе не скучно? – спрашивает его. – Что ты делаешь?
– Пою, – отвечает Дроздик, – видишь…
– Я и сама пою чаще тебя, да все, однако, скучно…
– Да ты ж, сударыня, только то одно и делаешь, что, подкинув в
чужое гнездо свои яйца, с места на место перелетая, поешь,
пьешь и ешь. А я сам кормлю, берегу и учу своих детей, а свои
труды облегчаю пением[56].
Сила. Премножайшие, презрев сродную себе должность, одно
поют, пьют и едят. В сей праздности несносную и большую
терпят скуку, нежели работающие без ослабы. Петь, пить и есть
не есть дело, но главного нашего сродного дела один толькохвостик.

А кто на то ест, пьет и поет, чтоб охотнее после отдыха
взяться за должность, как за предлежащий путь свой, сему скуку
прогнать не многого стоит: он каждый день и делен, и празден, и
о нем-то пословица: «Доброму человеку всякий день праздник».
Должность наша есть источник увеселения. А если кого своя
должность не веселит, сей, конечно, не к ней сроден, ни друг ее
верный, но нечто возле нее любит, и как не спокоен, так и не
счастлив. Но ничто столь не сладко, как общая всем должность.
Она есть искание царствия Божиего и есть глава, свет и соль
каждой частной должности. Самая изрядная должность не
веселит и без страха Божиего есть, как без главы, мертва,
сколько бы она отправляющему ни была сродна. Страх Господен
возвеселит сердце. Оно, как только начнет возводить к нему
мысли свои, вдруг оживляется, а бес скуки и уныния, как прах
ветром возметаемый, отбегает. Все мы не ко всему, а к сему всяк
добрый человек родился. Счастлив, кто сопряг сродную себе
частную должность с общею. Сия есть истинная жизнь. И теперь
можно разуметь следующее Сократово слово: «Иные на то живут,
чтоб есть и пить, а я пью и ем на то, чтоб жить».Басня 22
Навоз и Алмаз
Тот-то самый Навоз, в котором древле Эзопов петух вырыл
драгоценный камушек, дивился Алмазу и любопытно вопрошал:
– Скажи мне, пожалуйста, откуда вошла в тебя цена столь
великая? И за что тебя люди столь почитают? Я удобряю нивы,
сады, огороды, красы и пользы есть я податель, а при всем том
ни десятой доли не имею чести в сравнении с твоей.
– И сам не знаю, – отвечает Алмаз. – Я та же, что и ты, есть
земля и гораздо хуже тебя. Она есть пережженный солнечнымзноем

пепел. Но только в сухих моих водах благолепно
изображается блистание солнечного света, без которого силы
все твои удобрения пустые, а произращения мертвы, по
старинной пословице: «В поле пшеница годом родится, не
нивою, не навозом».
Сила. Светские книги, бесспорно, всякой пользы и красы суть
преисполнены. Если бы они спросили Библию: для чего сами
пред нею ни десятой доли чести и цены не имеют, для чего ей
создаются алтари и храмы? – И сама не знаю, – отвечала бы
она. – Я состою с тех же слов и речей, что вы, да и гораздо с
худших и варварских. Но в невкусных речи моей водах, как в
зерцале, боголепно сияет невидимое, но пресветлейшее око
Божие, без которого вся ваша польза пуста, а краса мертва.
Конечно, сим-то древом жизни услаждается невкусных речей ее
горесть, когда обычная вода ее претворяется в вино, веселящее
сердце человеку. А точно о ней одной сказывает Соломон
следующее: «Превознеслася ты над всеми. Ложного угождения и
суетной доброты женской нет в тебе». Взгляни на конец притчей.
Бог часто в Библии означается годом, погодою, благоденствием,
например: «Лето Господне приятно…» «Се ныне время
благоприятно…» Прочти начало Соломонова проповедника о
времени. «Время» – по-римски tempus, оно значит не только
движение в небесных кругах, но и меру движения, называемую у
древних греков ῥυθμóϛ. Сие слово значит то же, что такт: и сие
греческое же от слова (τάσσω – располагаю) происходит. Да и у
нынешних музыкантов мера в движении пения именуется темно.
Итак, темно в движении планет, часовых машин и музыкального
пения есть то же, что в красках рисунок. Теперь видно, что
значит ῥυθμóϛ и tempus. И премудро пословица говорит: «В
поле пшеница годом родится…» Премудро и у римлян
говаривали: Annus producit, non ager[57]. Рисунок и темпо естьневидимость.

Басня наша да заключится сими Аристотеля[58] о
музыке словами: ρυθμῷ δὲ καìρομευ διά το γνώριμον καì
συντεταγμένον[59]. Кто сие разжует, тот знает, что значит
рифм. Сие слово в России во многих устах, но не во многих умах.Басня 23
Собака и Волк
У Титира, пастуха, жили Левкон и Фиридам, две собаки, в
великой дружбе. Они прославились у диких и домашних зверей.
Волк, побужден их славою и сыскав случай, поручал себя в их
дружбу.
– Прошу меня жаловать и любить, государи мои, – говорил с
придворною ужимкою Волк. – Вы меня высоколепно
осчастливить в состоянии, если соизволите удостоить меня
места быть третьим вашим другом, чего лестно ожидаю.
Потом насказал им о славных и богатых предках своих, о
модных науках, в которых воспитан тщанием отцовским.
– Если ж, – промолвил Волк, – фамилией и науками хвалиться у
разумных сердец почитается за дурость, то имею лучшие меры
для приведения себя в вашу любовь. Я становитостью с обеими
вами сходен, а голосом и волосом с господином Фиридамом.
Самая древнейшая пословица: «Simile ducit deus ad simile»[60]. В
одном только не таюсь, что у меня лисий хвост, а волчий взор.
Левкон отвечал, что Титир на них совсем не похож, однако есть
третий для них друг, что он без Фиридама ничего делать не
начинает. Тогда Фиридам сказал так:
– Голосом и волосом ты нам подобен, но сердце твое далече
отстоит. Мы бережем овец, довольны шерстью и молоком, а вы
кожу сдираете, съедая их вместо хлеба. Паче же не нравится нам
зерцало твоей души лукавый взор твой, косо на близ тебяходящего

барашка поглядывающий.

Сила. И фамилия, и богатство, и чин, и родство, и телесные
дарования, и науки не сильны утвердить дружбу. Но сердце, в
мыслях согласное, и одинаковая честность человеколюбной
души, в двоих или троих телах живущая, сия есть истинная
любовь и единство, о котором взгляни 4 гл. стих 32 в «Деяниях»
и о котором Павел: «Не есть Иудей, не эллин…» «Все бо вы едино
есть во Христе Иисусе» (Послание к галатам, гл. 3).


Басня 24
Крот и Линкс

– Если бы ты, негодная тварюшка, имел моей

прозорливости
сотую долю, ты бы мог проникнуть сквозь самый центр земли. А
теперь все щупаешь, слеп, как безлунная полночь…
– Пожалуйста, перестань хвастать, – отвечал Крот. – Взор у тебя
острый, но ум весьма слеп. Если тебе дано, чего я лишен, и я ж
имею, чего у тебя нет. Когда помышляешь об остром твоем
взоре, тогда не забывай и острого моего слуха. Давно бы имел,
если бы для меня нужны были очи. Вечная правда блаженной
натуры никого не обижает. Она, равное во всем неравенство
делая, в остроте моего слуха вместила чувство очей.

Сила. Глупость в изобилии гордится и ругается, а в скудости
оседает и отчаивается. Она в обеих долях несчастна. Там
бесится, как в сумасбродной горячке, а тут с ног валится, как
стерво. Сия вся язва родится оттуда, что не научился Царствию
Божию и правде его, а думают, что в мире все делается на удачу
так, как в беззаконном владении. Но распростри, о бедная тварь,
очи твои и увидишь, что все делается по самой точной правде и
равенству, а сим успокоишься. Если в богатстве есть, чего в
нищете нет, справься – и сыщешь в нищете, чего в богатстве нет.

В которой земле менее родится плодов, там в награду
здоровость воздуха. Где менее клюквы и черницы, там менее
скорботной болезни; менее врачей – менее больных; менее
золота – менее надобности; менее ремесел – менее мотов; менее
наук – менее дураков; менее прав – менее беззаконников; менее
оружия – менее войны; менее поваров – менее испорченного
вкуса; менее чести – менее страха; менее сластей – менее грусти;
менее славы – менее бесславия; менее друзей – менее врагов;
менее здоровья – менее страстей. Век и век, страна и страна,
народ и народ, город и село, юность и старость, болезнь и
здоровье, смерть и жизнь, ночь и день, зима и лето, – каждая
стать, пол и возраст и всякая тварь имеет собственные свои
выгоды. Но слепая глупость и глупое неверие сего не разумеет,
одно только худое во всем видит, подобна цирюльничьим
пиявкам, негодную кровь высасывающим. Для сего век над веком
возносит, народ выше народа, недовольна своею ни статью, ни
страною, ни возрастом, ни сродностью, ни участью, ни болезнью,
ни здоровьем, ни смертью, ни жизнью, ни старостью, ни
юностью, ни летом, ни зимою, ни ночью, ни днем и при удаче то
восходит до небес, то нисходит отчаянием до бездн, лишена как
света и духа веры, так и сладчайшего мира с равнодушием и
жжется собственным своих печалей пламенем, дабы
исполнилось для нее: «А не верующий уже осужден есть». Все же
есть благое кроме не видеть Царствия Божия и правды Его,
кроме болеть душою и мучиться из роптания неудовольствием;
сие одно есть злое. Сие есть гордость сатанинская, воссесть на
престоле Вышнего покушающаяся. Сей есть точный центр ада и
отец страстей. «И не дает Иов безумия Богу». «Благословлю
Господа на всякое время». Сей есть свет истины и видения
Божиего. Посему и священники именуются сердца, в неверии
сидящие, Божиим светом озаряя. «Вы есть свет миру».

«Стольпрекрасны ноги благовествующих мир…» «Святи их в истину
твою…»


Басня 25
Лев и Обезьяны

Лев спит навзничь, а спящий весьма схож с мертвым.

Толпа
разного рода Обезьян, почитая его мертвым, приблизившись к
нему, начали прыгать и ругаться, забыв страх и почтение к царю
своему. А как пришло время восстания от сна, подвигнулся Лев.
Тогда Обезьяны, одним путем к нему пришедшие, седмицею
путей рассыпалися. Старшая из них, придя в себя, сказала:
– Наши и предки ненавидели Льва, но Лев и ныне Лев и во веки
веков.

Сила. Лев есть образ Библии, на которую восстают и ругают
идолопоклонничьи мудрецы. Они думают, что она мертва и
говорит о мертвости стихийной, не помышляя о том, что в
тленных ее образах скрывается жизнь вечная и что все сие
восстает и возносится к тому: «Бог наш на небесах и на земле…»
И не разумея, что исходы ее суть исходы жизни, ругаются, слыша
сие. «О горнем мудрствуйте…» «Нет здесь»[62].
А как только блеснул свет восстания ее, тогда исполняется на
них: «Расточатся враги его». Вот для чего Василий Великий
говорит о Евангелии, что оно есть воскресение мертвых.
Иуда, сын Иакова, вместо Льва образом невидимого царя и Бога
лежит, и посему то написано: «Возлег почил, как Лев. Кто
воздвигнет его?» Лежит львица и царица наша, чистая дева,
Библия, и о ней-то жизнь и воскресение наше Христос сказывает:
«Не умерла девица, но спит…»
Блажен, не смежающий очей перед блистанием ее! Сей да поет
с Давидом: «Сколь возлюбленны селения твои…»

«Сколь красныдома твои, Иаков…»
Зверей описатели пишут, что Лев, родившись, лежит мертв,
пока ужасным рыком возбудит его отец его, а сие делает в
третий день. Возможно ль найти благолепнейший для
божественной книги образ?


Басня 26
Щука и Рак

Щука, напав на сладкую еду, жадно проглотила. Но вдруг
почувствовала сокровенную в сладости уду, увязшую во
внутренностях своих. Рак сие издали приметил и, на утрешний
день увидев Щуку, спросил:
– Отчего вы, сударыня, не веселы? Куда девался ваш кураж?
– Не знаю, брат, что-то грустно. Думается, для увеселения
поплыть из Кременчука в Дунай. Днепр наскучил.
– А я знаю вашей грусти родник, – сказал Рак, – вы проглотили
уду. Теперь вам не пособит ни быстрый Дунай, ни плодоносный
Нил, ни веселовидный Меандр, ни золотые крыльца.

Сила. Рак точную правду сказывает. Без Бога и за морем худо, а
мудрому человеку весь мир есть отечество: везде ему и всегда
добро. Он добро не собирает по местам, но внутри себя носит
оное. Оно ему солнце во всех временах, а сокровище во всех
сторонах. Не его место, но он посвящает место, не изгнанник, но
странник и не отечество оставляет, а отечество переменяет;
в которой земле пришелец, той земли и сын, имея внутри себя
народное право, о котором Павел: «Закон духовный есть».
Страх Господен – источник мудрости и веселья, и
долгоденствия, а неверие есть сладчайшая еда, скрывающая
горчайший яд. Трудно сей яд приметить. Трудно проникнуть
беззаконие. «Грехопадение кто разумеет?» Тот, кто проникнулстрах

Божий. Корень его горький, но плоды сладчайшие. А
беззаконие есть уда, сладостью обвитая, уязвляющая душу.
Честолюбие ли тебя ведет ко греху? Оно есть сладость,
обвившая уду. Плотская ли сласть пленила? Проглотил ты уду.
За серебром ли погнался и впал в неправду? Пленен ты удою.
Зависть ли, месть, гнев или отчаянность увязла в душе твоей?
Проглотил ты уду, о которой Павел: «Жало же смерти – грех».
Безбожие ли вселилося в сердце твоем? Проглотил ты уду, о
которой Исайя: «Не радоваться нечестивым». «Говорит безумный
в сердце своем: нет Бога…» Вражда ли с Богом воцарилась
внутри тебя? Пожер ты уду, о которой Моисей: «Проклят ты в
городе, проклят ты на селе…» Мучит душу твою страх смерти
плотской? Увязла в ней уда, о которой Исайя: «Беззаконные
взволнуются и почить не смогут». Грех, значит, жить по закону
плотских членов и страстей наших, воюющих против закона ума
нашего. Таков где скроется? Какое место увеселит его? Какая
прибыль раскуражит сердце его? В душе своей и в сердце своем
везде и всегда носит несчастие. Взгляни и послушай несчастного
раба! «Которое бо хотеть, принадлежит мне, а что делать не
обретаю…»
Вот истинный плен! «Всяк согрешающий раб есть греха».


Басня 27
Пчела и Шершень

– Скажи мне, Пчела, отчего ты столь глупа?

Знаешь, что трудов
твоих плоды не столько для тебя самой, сколько для людей
полезны, но тебе часто и вредят, принося вместо награждения
смерть, однако не перестаете дурачиться в собирании меда.
Много у вас голов, но безмозглые. Видно, что вы без толку
влюбилися в мед.– Ты высокий дурак, господин Советник, –

отвечала Пчела. –
Мед любит есть и Медведь, а Шершень тоже лукаво достает. И
мы бы могли воровски добывать, как иногда наша братия и
делает, если бы мы только есть любили.
Но нам несравненно большая забава собирать мед, нежели
кушать. К сему мы рождены и не перестанем, пока умрем. А без
сего жить и в изобилии меда есть для нас лютейшая смерть.

Сила. Шершень есть образ людей, живущих хищением чужого и
рожденных на то одно, чтоб есть, пить и проч. А пчела есть герб
мудрого человека, в сродном деле трудящегося. Многие шершни
без толку говорят: для чего сей, например, студент научился, а
ничего не имеет? На что-де учиться, если не иметь изобилия?..
Не рассуждая слов Сираха: «Веселье сердца – жизнь человеку», –
и не разумея, что сродное дело есть для него сладчайшее
пиршество. Взгляните на правление блаженной натуры и
научитесь. Спросите вашу борзую собаку, когда она веселее? –
Тогда, – отвечает вам, – когда гоню зайца. Когда вкуснее заяц? –
Тогда, – отвечает охотник, – когда гоняю.
Взгляните на сидящего пред вами кота. Когда он куражнее?
Тогда, когда целую ночь бродит или сидит возле норки, хотя,
уловив, и не ест мышь. Запри в изобилии пчелу, не умрет ли с
тоски в то время, когда можно ей летать по цветоносным лугам?
Что горестнее, как плавать в изобилии и смертно мучиться без
сродного дела? Нет мучительнее, как болеть мыслями, а болят
мысли, лишаясь сродного дела. И нет радостнее, как жить по
натуре. Сладок здесь труд телесный, терпение тела и самая
смерть его тогда, когда душа, владычица его, сродным
услаждается делом. Или так жить, или должно умереть. Старик
Катон чем мудр и счастлив? Не изобилием, не чином – тем, что
последует натуре, как видно в Цицероновой книжечке «О
старости». Сия одна есть премилосердная мать и премудрая

путеводительница. Сия преблагая домостроительница несытому
дарует много, а мало дает довольному малым.
Но раскусить же должно, что значит жить по натуре. Не закон
скотских членов и похотей наших, но значит блаженное оное
естество, называемое у богословов трисолнечное, всякой твари
свою для нее часть и сродность вечно предписывающее. О сем
то естестве сказал древний Епикур следующее: «Благодарение
блаженной натуре за то, что нужное сделала нетрудным, а
трудное ненужным»[63].
А поскольку в Боге нет мужского пола, ни женского, но все в
нем и он во всем, для того сказывает Павел: «Который есть
всяческое во всем…»


Басня 28
Оленица и Кабан

В польских и венгерских горах Оленица,

увидев домашнего
Кабана:
– Желаю здравствовать, господин Кабан, – стала
приветствовать, – радуюся, что вас…
– Что ж ты, негодная подлость, столь не учтива! – вскричал,
надувшись, Кабан. – Почему ты меня называешь Кабаном? Разве
не знаешь, что я пожалован Бараном? В сем имею патент, и что
род мой происходит от самых благородных Бобров, а вместо
епанчи для характера ношу в публике содранную с овцы кожу.
– Прошу простить, ваше благородие, – сказала Оленица, – я не
знала! Мы, простые, судим не по убору и словам, но по делам. Вы
так же, как прежде, роете землю и ломаете плетень. Дай Бог вам
быть и Конем!

Сила. Не можно довольно надивиться глупцам, пренебрегшим и
поправшим премного честнейший и бесценный добродетелибисер

на то одно, чтоб продраться в чин, совсем ему не сродный.
Какой им змий в ухо нашептал, что имя и одежда преобразят их
в бытии, а не жизнь честная, достойная чина? Вот точные грани
Эзоповы, одевающиеся в чужие перья. Из таковых сшитое
жительство подобное судну, в котором ехали морем одетые по
человечески обезьяны, а ни одна править не умела. Если кто
просвещенное око имеет, какое множество видит сих Ослов,
одетых в львиную кожу! А на что одеты? На то, чтоб вполне
могли жить по рабским своим прихотям, беспокоить людей и
проламываться сквозь законов гражданских заборы. А никто из
достойных чести на неучтивость скорее не сердится, как сии
Обезьяны с Ослами и Кабанами. Древняя эллинская пословица:
«Обезьяна обезьяною и в золотом характере».
Вспоминает и Соломон о свинье с золотым в ноздрях ее
кольцом (Притчи, гл. II, стих 22). Знаю, что точно он сие говорит
о тленных и бренных фигурах, в которых погрязло и скрылося
кольцо вечного Царствия Божия, а только говорю, что можно
приточить и к тем, от которых оное взято для особливого
образования в Библию. Добросердечные и прозорливые люди
разными фигурами изображали дурную душу сих на одно только
зло живых и движимых чучел. Есть и в Малороссии пословица:
«Далеко свинья от коня».


Басня 29
Старуха и Горшечник

Старуха покупала горшки. Амуры молодых

лет еще и тогда ей
отрыгалися.
– А что за сей хорошенький?..
– За того возьму хоть 3 полушки, – отвечал Горшечник.
– А за того гнусного (вот он), конечно, полугака?..–

За того ниже двух копеек не возьму…
– Что за чудо?..
– У нас, бабка, – сказал мастер, – не глазами выбирают: мы
испытываем, чисто ли звенит.
Баба, хотя была не подлого вкуса, однако не могла больше
говорить, а только сказала, что и сама она давно сие знала, да
вздумать не могла.

Сила. Конечно, сия премудрая Ева есть прабаба всем тем
острякам, которые человека ценят по одежде, по телу, по
деньгам, по углам, по имени, не по его жития плодам. Сии
правнуки, имея тот же вкус, совершенно доказывают, что они
суть плод от сей райской яблони. Чистое, и как римляне
говорили, candidum – белое, и независтное сердце,
милосердное, терпеливое, куражное, прозорливое, воздержное,
мирное, верующее в Бога и уповающее на него во всем – вот
чистый звон и честная души нашей цена! Воспоминает и сосуд
избранный Павел о сосудах честных и бесчестных (2, «К
Тимофею», гл. 2, стих 20, и «К римлянам», 9, стих 21). «Утроба
буйно как сосуд сокрушен и всякого разума не удержит» (Сирах,
гл. 21, ст. 17).
Известно, что в царских домах находятся фарфоровые,
серебряные и золотые урыналы, которых, конечно, честнее
глиняная и деревянная посуда, пищею наполняемая, так как
ветхий сельский храм Божий почтеннее господского бархатом
украшенного афедрона. Изрядная великороссийская пословица
сия: «Не красна изба углами, а красна пирогами».
Довелось мне в Харькове между премудрыми эмблематами на
стене залы видеть следующий: написан схожий на черепаху гад с
долговатым хвостом, среди черепа сияет большая золотая
звезда, украшая оный. Посему он у римлян назывался stellio, а
звезда – stella, но под ним толк подписан следующий: «Sub lucelues»,

сиречь под сиянием язва. Сюда принадлежит пословица,
находящаяся в Евангелии: «Гробы повапленные».


Басня 30
Cоловей, Жаворонок и Дрозд

Среди высокой степи стоял сад –

жилище Соловьев и Дроздов.
Жаворонок, прилетев к Соловью:
– Здравствуй, господин певчий, – сказал ему.
– Здравствуй и ты, господин Соловей, – отвечал ему певчий.
– Для чего ты меня твоим именем называешь? – спросил
Жаворонок.
– А ты для чего меня называешь певчим?..
Жаворонок. Я тебя не без причины назвал певчим: твое имя у
древних эллинов было ἀηδών, сиречь певчий, а ᾠδὴ – песня.
Соловей. А твое имя у древних римлян было alauda, сиречь
слава, а славлю – laudo.
Жаворонок. Если так, теперь начинаю тебя больше любить и
прилетел просить твоей дружбы.
Соловей. О простак! Можно ли выпросить дружбу? Надобно
родиться к ней[64]. Я часто пою сию мою песенку, научен от
отца моего:
Ομοιον πρòς ὅμοιον ἄγει θεóϛ[65].
Жаворонок. И мой батька сию песенку поет. Я ж тебе как в
прочем, так и в сем подобен, что ты поешь Христа, всей твари
Господа, а я его ж славлю, и в сем вся наша забава.
Соловей. Хорошо, я совершенный твой друг, если в саду жить
станешь.
Жаворонок. А я искренний твой любитель, если в степи жить
станешь.
Соловей. Ах, не волоки меня в степь: степь – мне смерть. Как тыв

ней живешь?..
Жаворонок. Ах, не волоки ж меня в сад: сад – мне смерть, как ты
в нем живешь?..
– Полно вам, братья, дурачиться, – молвил, недалече сидя,
Дрозд. – Вижу, вы рождены к дружбе, но не смыслите любить. Не
ищи то, что тебе нравно, но то, что другу полезно: тогда и я
готов быть третьим вашим другом.
Потом, всяк своим пением пропев, утвердили в Боге вечную
дружбу.

Сила. Сими тремя птичками образуется добрая дружба.
Дружбы нельзя выпросить, ни купить, ни силою вырвать. Любим
тех, кого любить родились так, как едим то, что по природе, а у
Бога для всякого дыхания всякая пища добра, но не всем. И как
нельзя коня с медведем, а собаку с волком припрячь к коляске,
так не можно, чтобы не оторвалось ветхое сукно, пришитое к
свежему, а гнилая доска, приклеенная к новой. Равное же
несогласие есть между двумя разных природ людьми, а самая
вящая несродность между злым и добрым сердцем. Жаворонок с
Дроздом и Соловьем дружить может, а с ястребом, нетопырем –
не может. Если Бог разделил, тогда кто совокупит? Премудрая и
предревняя есть сия пословица: «Ομοιον πρòς ὅμοιον ἄγει
θεóϛ». «Подобного к подобному ведет бог». Одна только
несносность жаворонку жить в саду так, как соловью в степи. Сие
у эллинов именовалось ἀντιπάθεια[66]. А в прочем во всем
между ими равная сносность συμπάθεια[67].
Не должно же друга нудить к тому, что тебя веселит, а его
мучит. Многие помянутой пословице противоречат, должно-де и
врагов любить. Бесспорно, но дружба так, как милостыня; многие
степени окружают центр престола ее. Всем доброжелателем
быть можешь, но не наперсником. Иначе благодетельствуем
домашним и сродственникам, иначе прихожим и странным. Бог

всем благодетель, но не для всех сие его слово: «Обрел Давида,
мужа по сердцу моему», а только для тех, которые сердце свое в
божественную совсем преобразив волю, о всем благодаряше
веруют, надеются, любят его и слышат: «Вы друзья мои…» (от
Иоанна, гл. 15).
Счастлив, кто хоть одну только тень доброй дружбы нажить
удостоился. Нет ничего дороже, слаще и полезнее ее. Великая
Русь просвещенно поговаривает: «В поле пшеница годом
родится, а добрый человек всегда пригодится». «Где был?» – У
друга. «Что пил?» – «Воду, лучше неприятельского меду».
Носится и в Малороссии пословица: «Не имей ста рублей, как
одного друга». Но не достоин дружеской любви превозносящий
что-либо выше дружбы и не положивший оную остатним краем и
пристанищем всех своих дел и желаний. Соловей преславное
свое имя уступает самовольно другу. Сладка вода с другом,
славна с ним и безименность. Катон сказал: «Пропал тот день,
что без пользы прошел». Но Траян (чуть ли не Тит) яснее сказал:
«О друзья, погиб мой день – никому я не услужил».
Всякой власти, званию, чину, состряпию, ремеслу, наукам
начало и конец – дружба, основание, союз и венец обществу. Она
создала небо и землю, сохраняя мир миров в красоте, чине и
мире. «Бог любви есть…»
А кто пленился ею, тот высший законов гражданских, самим
управляется Богом. «Всяк, кто в нем пребывает, не согрешает…»
(I Иоанна, гл. 3, стих 7). «Праведнику закон не положен, но
беззаконным» (I, К Тимофею, гл. 1, стих 9).
Не надобно приводить трубами воду туда, где отрыгает
чистейшее питье сам источник – всех поточков отец и глава.
«Своему Господу стоит или падает» (К римлянам, гл. 14).
К сей главе нас возводить есть должность богословия, одной из
трех главнейших наук, содержащих в благоденствии жительство.

Сих одних учителя именуются в Европе doctores.
Единственный их предмет есть человек. Медицина врачует тело;
юриспруденция страхом приводит каждого к должности, а
богословие из рабов делает сынами и друзьями Божиими, вливая
в сердце их охоту свободную к тому, к чему гражданские законы
силою волокут. «Уже ты не раб, но сын…» (К галатам, гл. 4). Чем
множе таковых в жительстве, тем оно счастливее, и не напрасно
есть пословица: «Доброе братство лучше богатства».
А что сказано о дружбе, то ж разумеется и о состоянии. Как в
том, так и к сему вождь верный есть природа; счастлив же
последующий ему. Впрочем, как помянутые птички образуют
верного, избранного по природе, сиречь по Богу, друга, так друг
есть фигура и образ священной Библии. Взгляни на гл. 6, стих 14
Сираха. Читай их подалее и понимай, что Христос есть всех тех
слов цель. Он есть премудрость Божия, глаголящая к нам: «Вы
друзья мои… Се мать моя и братья…» (Марка, гл. 3).
А как творящие волю Божию суть мать и братья Христовы, так
взаимно им Библия. Взгляни на конец 14 гл. и на начало 15
Сираха. Точно о Библии речь: «Вырастит его, как мать…»
Скажи мне, что есть друг? Слуга и доброжелатель. Какая ж
лучшая услуга, как привести к ведению Божию? Все есть ложь,
сиречь непостоянное и нетвердое, кроме Бога. Но Библия учит о
Боге: «Я на сие родился… чтоб свидетельствовать истину» (От
Иоанна, стих 37, гл. 18). «Слово твое истина есть» (гл. 17, От
Иоанна). Вся наша жизнь в руке Божией; сие значит врожденное
нам предписание пищи, состояния, дружбы… Самое маленькое
дело без его руководства есть неудачное. «Без меня не можете…»
Кто знает Бога, тот знает план и путь жития своего. Что есть
житие? Есть всех дел и движений твоих сноп. Видишь, что
познавший Бога все свое разумеет. Вот для чего сказано: «Друг
верен – покров крепок…»Ничему нас Библия не учит, кроме

богознания, но сим самим
всего учит. И как имеющий очи все видит, так чувствующий Бога
все разумеет и все имеет – все, что для себя. А если черепаха
крыльев не имеет, какая нужда? Они для птицы нужны. Не в том
совершенная премудрость, чтоб весь мир перезнать. Кто может
сие? А невозможное и ненужное есть то же. Но если все знаешь,
что тебе надобно, сие значит совершенную мудрость.
Пересмотрев все планеты и приобрев все миры, не имея и не
зная то, что для тебя, и скуден, и не знаток, и не весел ты, так
как, перевидав все дороги, но не увидав твою, ничего и не
знаешь, и не имеешь, и не куражен. Да и как быть можешь
куражен, лишен для тебя нужного? Как иметь станешь, не
сыскав? А как сыщешь, не узнав? Как же узнаешь, лишен
сладчайшего и всевожделеннейшего твоего руководителя –
света Божиего? Старинная пословица: «Охота пуще неволи».
Злая охота побуждает злодея к ужасным предприятиям. Но не
менее сильна и святая охота. Охота, любовь, огонь, свет,
пламень, разжжение есть то же, «Бог любви есть…»
Сия распалила и устремила апостольские, пророческие и
мученические сердца на лютые страдания, а пустынников и
постников к горчайшим подвигам разожгла и оживляла их. О сем
просвещающем и распаляющем, но не опаляющем огне Соломон
в Песни Песней:
Крепка, как смерть, любовь,
Жестока, как ад, ревность,
Крылья ее – крылья огня;
Углие огненное – пламя ее
Сей божественный кураж просвещал тьму их, согревал
отчаяние, прохлаждал зной, услаждал горести, а без сего всякое
счастье есть несчастное. Итак, Библия есть наш верховнейший
друг и ближний, приводя нас к тому, что есть единое дражайшееи

любезнейшее. Она есть для нас предками нашими оставленный
завет, хранящий сокровище боговедения. Боговедение, вера,
страх Божий, премудрость есть то же. Сия одна есть истинная
премудрость. Сей друзей Божиих и пророков готовит
(Премудрости Соломона, гл. 4).
«Сию возлюбил и поискал из юности моей». «Сия благолепнее
солнца». «Проницающая, как утро, добра, как луна, избрана, как
солнце». «Труды ее суть добродетели: ибо целомудрию и разуму
учит, правде и мужеству, их же потребнее ничто же есть в житии
людям» (Песнь Песней и Премудрости Соломона, гл. 7 и гл. 8).





М. И. Ковалинский
Жизнь Григория Сковороды
Написанная 1794 года в древнем вкусе

Non omnis moriar

Во всем существующем есть нечто главное и всеобщее:
в нечленовных ископаемых – земля; в растительных – вода;
в животных – огонь; в человеке – разум и так далее.
Каждое бытие составляет особый круг, или мир свой, с
различиями, делимостями, раздроблениями до непостижимости.
Каждая главность, или всеобщность, сих кругов имеет над
собою, и в себе главнейшее, всемирное, верховное, единое
начало: все тем были.
Сие, распространяясь, разделяясь в способности, силе, свойствах,

постепенности, осуществляет невидимые бытия
разнообразно и, в снисхождении своем сгущаясь, составляет в
человеке мысленность, в животных – чувство, в растительных –
движение, в нечленовных ископаемых – существование.
Человек, то есть воплощенная способность мыслящая, в сем
начале живет, движется и есть.
Сия всеглавнейшая, всемирная, невидимая сила едина – ум,
жизнь, движение, существование, – изливаясь из
непостижимости в явление, из вечности – во всеобширность
времени, из единства исключительного – до беспредельной
множественности, образуя круг человечества, уделяет оному от
главности своей благороднейшее преимущество – свободную
волю.
На сей главизне, корне, начале основывается власть
правительств, держава владык, сила царей, любовь родителей,
честь мудрых, слава добродетельных, память праведных.
Множественность вносит различие, а сие предполагает
неравенство и несовершенство; свободная воля предполагает
выбор; сей же – нравственную способность, могущую познать
добро, истину, совершенство, любить оное и искать
предпочтительно. Отсюда происходит подвиг искания, и
подвижник истины называется мудрый, а дело его – добродетель.
Парфянин и мидянин, иудей и эллин, раб и свободный равно
участвуют в сем преимуществе всемирного, верховного, единого
начала.
Подвиг, то есть правильное употребление свободной воли,
делает разделения; и сей подвиг в выборе истинного, доброго,
совершенного есть правда, воздающая всякому свое: полная –
полным и тщетная – тщетным. Почему мудрый и праведный есть
то же.
Поставленный между вечностью и временем, светом и тьмою,

истиною и ложью, добром и злом, имеющий преимущественное
право избирать истинное, доброе, совершенное и приводящий
то в исполнение на самом деле, во всяком месте, бытии,
состоянии, звании, степени есть мудрый, есть праведный.
Таков есть муж, о котором здесь предлежит слово.
Григорий, сын Саввы, Сковорода родился в Малой России,
Киевского наместничества, Лубенской округи, в селе Чернухах, в
1722 году. Родители его были из простолюдства: отец – казак,
мать – такого же рода. Они имели состояние мещанское,
посредственно достаточное, но честностью, правдивостью,
странноприимством, набожеством, миролюбивым соседством
отличались в своем кругу.
Сей сын их, Григорий, по седьмому году от рождения приметен
был склонностью к богочтению, дарованием к музыке, охотою к
наукам и твердостью духа. В церкви ходил он самоохотно на
клирос и певал отменно, приятно. Любимое же и всегда почти
твердимое им пение его было сей Иоанна Дамаскина стих:
«Образу златому, на поле Деире служиму, трие твои отроцы не
брегоша безбожного веления» и проч.
По охоте его отец отдал его в Киевское училище, славившееся
тогда науками. Григорий скоро превзошел сверстников своих
успехами и похвалами. Митрополит Киевский Самуил
Миславский, человек отличной остроты разума и редких
способностей к наукам, будучи тогда соучеником его, оставался
во всем ниже его при величайшем соревновании своем.
Тогда царствовала императрица Елизавета, любительница
музыки и Малороссии. Дарования Сковороды к музыке и отменно
приятный голос его подали случай быть ему выбранным ко
двору в певческую музыку, куда и отправлен был он при
вступлении на престол государыни.
Он не долго находился там. Императрица скоро предприняла

путешествие в Киев и с нею весь круг двора. Сковорода, прибыв
туда, при возвратном отбытии двора в С.-Петербург, получив
увольнение с чином придворного уставщика, остался в Киеве и
опять начал учиться.
Круг наук, преподаваемых в Киеве, показался ему
недостаточным. Он возжелал видеть чужие края. Скоро
представился повод к сему, и он воспользовался им всеохотно.
От двора отправлен был в Венгрию к Токайским садам генерал
майор Вишневский, который для находившейся там греко
российской церкви хотел иметь церковников, способных к
службе и пению. Сковорода, известен знанием музыки, голосом,
желанием быть в чужих краях, разумением некоторых языков,
представлен был Вишневскому одобрительно и взят им в
покровительство.
Путешествуя с генералом сим, имел он случай с позволения его
и с помощью его поехать из Венгрии в Вену, Офен,
Пресбург и прочие окольные места, где, любопытствуя по
охоте своей, старался знакомиться наипаче с людьми, ученостью
и знаниями отлично славимыми тогда. Он говорил весьма
исправно и с особливою чистотою латинским и немецким
языком, довольно разумел эллинский, почему и способствовался
сими доставить себе знакомство и приязнь ученых, а с ними
новые познания, каковых не имел и не мог иметь в своем
отечестве.
Возвратясь из чужих краев, наполнен ученостью, сведениями,
знаниями, но с пустым карманом, в крайнем недостатке всего
нужнейшего, проживал он у своих прежних приятелей и
знакомых. Как и сих состояние не весьма зажиточно было, то
искали они случая, как бы употребиться ему с пользою его и
общественною. Скоро открылось место учителя поэзии в
Переяславе, куда он и отправился по приглашению тамошнего епископа.
Сковорода, имея основательные и обширные знания в науках,
нежели каковые тогда были в училищах провинциальных,
написал рассуждение о поэзии и руководство к искусству оной
так новым образом, что епископу показалось странным и
несообразным прежнему старинному обычаю. Епископ приказал
переменить и преподавать по тогдашнему обыкновенному образу
учения. Сковорода, уверен будучи в знании своем и точности
дела сего, не согласился переменить и отставить написанные им
правила для поэзии, которые были проще и вразумительнее
для учащихся, да и совсем новое и точное понятие давали об
оной. Епископ требовал от него письменного ответа образом
судебным через консисторию, для чего он не выполнил
повеления. Сковорода ответствовал, что он полагается на суд
всех знатоков в том, что рассуждение его о поэзии и
руководство, написанное им, есть правильное и основанное на
природе сего искусства. При том в объяснении прибавил
латинскую пословицу: «Alia res sceptrum, alia plectrum», то есть:
иное дело пастырский жезл, а иное пастушья свирель.
Епископ, обратив незнание свое в непослушание его и
самомнение о учености своей в гордость и высокоумие его, дал
своеручное повеление на докладе консистории следующее: «Да
не живет в доме моем творящий гордыню». По сему Сковорода
выгнан был из училища переяславского не с честью. Сей был
первый опыт твердости духа его.
Недостатки стесняли его крайне, но нелюбостяжательный нрав
его поддерживал в нем веселость его.
Он перешел из училища жить к приятелю своему, который знал
цену достоинств его, но не знал стеснения нужд его. Сковорода
не смел просить помощи, а приятель не вздумал спросить его о
надобности. И так переносил он нужды скромно, молчаливо,

терпеливо, безропотно, не имея тогда, как только две худые
рубашки, один камлотный кафтан, одни башмаки, одни черные
гарусные чулки. Нужда обрабатывала в нем сердце полезнейше и
насеяла в нем семена терпения такие, которых плодами украсясь
жизнь его сделала его мудрым и счастливым.
Не в далеком расстоянии имел жительство малороссийский
знаменитый дворянин Стефан Томара, которому потребен был
учитель для сына его. Сковорода одобрен был ему от знакомых и
приглашен им в деревню Каврай, где и поручен был ему сын в
смотрение и науку.
Старик Томара от природы имел великий разум, и по службе
обращаясь с иноземцами, приобрел нарочитые знания, однако
придерживался много застарелых предубеждений, свойственных
грубого воспитания людям, которые смотрят с презрением на
все то, что не одето гербами и не расписано родословиями.
Сковорода начал больше возделывать сердце молодого
воспитанника своего и, рассматривая природные склонности его,
помогать только природе в ращении направлением легким,
нежным, нечувствительным, а не безвременно обременять разум
его науками – и воспитанник привязался к нему внутреннею
любовью.
Целый год продолжалось обращение его с сыном, но отец
никогда не удостаивал учителя ни одним словом разговора, хотя
всякий день за столом он с воспитанником бывал у него.
Чувствительно было такое унижение человеку, имевшему в
низкой простоте благородное сердце. Но Сковорода сносил все
то и, несмотря на презрение, на уничижение его, исправлял
должность свою по совестной обязанности. Договор был сделан
на год, и он хотел сдержать слово свое.
В одно время, разговаривая он с воспитанником своим и видя
любовь его к себе, а посему и обращаясь с ним откровенно и

просто, спросил его, как он мыслит о том, что говорили.
Воспитанник на тот случай отвечал неприлично. Сковорода
возразил ему, что он мыслит о сем, как свиная голова. Служители
тотчас донесли госпоже, что учитель называет шляхетского сына
их свиною головою. Мать раздосадовала, разжаловалась супругу,
требовала мщения за таковую дерзость. Старик Томара, зная
внутренне цену учителя, но уступая настоянию жены, отказал ему
от дому и должности и при отпуске его, в первый раз заговоря с
ним, сказал ему: «Прости, государь мой! Мне жаль тебя!»
Тогда уже судьба начинала приуготовлять сердце его к
несправедливостям людским, которые имел он испытать в
продолжение жизни. Сковорода остался без места, без
пропитания, без одежды, но не без надежды.
Убог, скуден, нужден приехал он к приятелю своему, одному
сотнику переяславскому, человеку добродушному и
страннолюбивому. Тут нечаянно представился ему случай ехать в
Москву с Калиграфом, отправлявшимся в Московскую
академию проповедником, с которым он, как приятель его, и
поехал, а оттуда в Троице-Сергиеву лавру, где был тогда
наместником многоученый Кирилл, бывший после епископом
черниговским. Сей, увидя Сковороду, которого знал уже по
слуху, и нашедши в нем человека отличных дарований и
учености, старался уговорить его остаться в лавре для пользы
училища, но любовь его к отечественному краю отвлекала его в
Малороссию. Он возвратился опять в Переяслав, оставя по себе
в лавре имя ученого и дружбу Кирилла.
Дух его отдалял его от всяких привязанностей и, делая его
пришельцем, пресельником, странником, выделывал в нем
сердце гражданина всемирного, который, не имея родства,
стяжаний, угла, где главу приклонить, сторицею больше вкушает
удовольствий природы, удовольствий простых, невинных,

беззаботных, истинных, почерпаемых умом чистым и духом
несмущенным в сокровищах вечного.
Не успел приехать он в Переяслав, как разумный Томара
поручил знакомым своим уговаривать его, чтоб опять к сыну
определился он учителем. Сковорода не соглашался, зная
предрассудки его, а паче домашних его, но приятель его, будучи
упрошен от Томары, обманом привез его в деревню к нему ночью
спящего.
Старик Томара не был уже тот гербовый вельможа, но ласковый
дворянин, который хотел ценить людей по внутреннему
достоинству их. Он обласкал его дружески, просил быть сыну его
другом и руководствовать его в науках. Любовь и откровенное
обхождение сильнее всего действовали всегда на Сковороду. Он
остался у Томары с сердечным желанием быть полезным, без
договора, без условий.
Уединение руководствует к размышлениям. Сковорода,
поселясь в деревне, подчиня докуку нужд необходимых
попечению любимого и возлюбившего его господина, обеспеча
себя искренностью его, предался любомудрию, то есть исканию
истины.
Часто в свободные часы от должности своей удалялся в поля,
рощи, сады для размышления. Рано поутру заря спутница ему
бывала в прогулках его и дубравы – собеседники глумлений его.
Лета, дарования душевные, склонности природные, нужды
житейские звали его попеременно к принятию какого-либо
состояния жизни. Суетность и многозаботливость светская
представлялась ему морем, обуреваемыми беспрестанно
волнами житейскими и никогда плывущему к пристани
душевного спокойствия не доставляющими. В монашестве,
удалившемся от начала своего, видел он мрачное гнездо
спершихся страстей, за неимением исхода себе задушающих

бытие смертоносно и жалостно. Брачное состояние, сколько ни
одобрительно природою, но не приятствовало беспечному его
нраву.
Не реша себя ни на какое состояние, положил он твердо на
сердце своем снабдить свою жизнь воздержанием,
малодовольством, целомудрием, смирением, трудолюбием,
терпением, благодушеством, простотою нравов,
чистосердечием, оставить все искательства суетные, все
попечения любостяжания, все трудности излишества. Такое
самоотвержение сближало его благоуспешно с любомудрием.
Душа человеческая, повергаясь в состояния низших себя
степеней, погружаясь в зверские страсти, предаваясь
чувственности, собственной скотам, принимает на себя свойства
и качества их: злобу, ярость, несытость, зависть, хитрость,
гордость и проч.; возвышаясь же подвигом доброй воли выше
скотских влечений, зверских побуждений и бессловесных
стремлений, восходит на высоту чистоты умов, которых стихия
есть свет, разум, мир, гармония, любовь, блаженство, и от оных
заимствует некоторую силу величественности, светлости,
разумения высшего, пространнейшего, далечайшего, яснейшего
и превосходнейшей святости в чувствия, которыми,
преисполняясь внутренне, являет в воображении
состояние бытия человеческого иногда одобрительно, иногда
наказательно, увещательно, предварительно и указательно.
Сковорода видел опыт сего порядка и силы природы в
себе самом и описывает сие в оставшихся по нем записках своих
так:
«В полночь, ноября 24 числа, 1758 года, в селе Каврай казалось
во сне, будто я рассматриваю различные охоты жития
человеческого по разным местам. В одном месте я был, где
царские чертоги, наряды, музыки, плясания; где любящиеся то пели,

то в зеркала смотрелись, то бегали из покоя в покой,
снимали маски, садились на богатые постели и проч. Оттуда
повела меня сила к простому народу, где такие же действия, но
особенным образом и порядком производились. Люди шли по
улице со скляницами в руках, шумя, веселясь, шатаясь, как
обыкновенно в черном народе бывает; так же и любовные дела
сродным себе образом происходили у них. Тут, поставя в один
ряд мужской, а в другой женский пол, рассматривали, кто хорош,
кто на кого похож и кому достоин быть парою. Отсюда вошел я в
постоялые дома, где лошади, упряжь, сено, расплаты, споры и
проч. слышал. Наконец, сила ввела меня в храм некий обширный
и прекрасный: тут якобы в день сошествия Святого Духа служил
я литургию с дьяконом и помню точно, что возглашал сие
громко: „Ибо свят ты, Боже наш“ и проч. до конца. При сем по
обоим хорам пето было протяжно: „Святый Боже…“ Сам же я, с
дьяконом пред престолом до земли кланяясь, чувствовал
внутренне сладчайшее удовольствие, которого изобразить не
могу. Однако и тут человеческими пороками осквернено.
Сребролюбие с кошельком таскается и, самого священника не
минуя, почти вырывает в складку. От мясных обедов, которые в
союзных почти храму комнатах отправляемы были, в которых из
алтаря многие двери находились, во время литургии дух шибал
до самой святой трапезы. Тут я видел следующее ужасное
зрелище. Как некоторым не доставало к еде птичьих и звериных
мяс, то они одетого в черную ризу человека, имевшего голые
колена и убогие сандалии, убитого, в руках держа при огне,
колена и икры жарили и мясо с истекающим жиром отрезая и
отгрызая, жрали; и сие делали как бы некие служители. Я, не
стерпя смрада и свирепства сего, отвратил очи и вышел. Сей сон
не меньше усладил меня, как и устрашил».

Я пишу жизнь человека сего в христианском веке, стране, народе

и исповедании. Да прочтут книгу христианства – Святое
Писание и увидят, что человек столько же способен быть
прозорливцем, во плоти ангелом, богочеловеком, как и зверем,
неразумливый да не разумеет!

Сковорода начал чувствовать вкус в свободе от суетностей и
пристрастий житейских в убогом, но беспечальном состоянии, в
уединении, но без расстройки с самим собою.
Лжемудрствующее самолюбие, сия приукрашенная дочь
внешнего разума, не могло обаять сердце его. Величественное
свойство мыслящего бытия – волю углубил он со всем
умствованием ее и желаниями в ничтожность свою и поверг себя
в волю творца, предавшись всецело жизни и любви Божией,
дабы промысл его располагал им, как орудием своим, куда хочет
и как хочет.
Когда человек исходит из круга самомнения,
самопроизволения, самолюбия своего, почитая все то землею
пустою, непроходною и безводною, тогда чистый дух святой
занимает все чувства его и восстановляет царские истины, то
есть возжигает в нем способности внутреннего чувства огнем
любви своей. Тогда высокое познание и разумение по мере
расположения внутреннего и внешнего возникает из средоточия
всех вещей, как тончайший, проницательнейший огонь, с
неизъясняемым удовольствием поглощаясь бездною света. В
таком состоянии чувствие человека взирает на дух Вседержителя
с радостью и поклонением, и сим-то образом смиренное
самоотвержение человеческое может созерцать то, что есть в
вечности и во времени, ибо все близ его, все окрест его, все в
нем есть.
Григорий, наполняясь живыми чувствиями истины, изображал
то пером в сочинениях простых, но сильных. Между прочими
написал он стихи: «Оставь, о дух мой вскоре!..» Старик

Томара, прочтя оные и узнав от него, что то была забава его,
сказал ему: «Друг мой! Бог благословил тебя дарованием духа и
слова».
Все время бытности его у Томары проходило в обучении сына
его словесным наукам и языку, а себя – благочестию и
самодовольству.
Наконец молодому воспитаннику его надлежало поступить в
другой круг упражнений, пристойных по свету и по роду, а
Сковороде судьба предуготовила звание издалече.
В Белгород прибыл на епископский престол Иоасаф Миткевич
– муж, исполненный благосердия, добродетелей, учения. Сему
архиерею был известен по законоискусству и по старой приязни
игумен Гервасий Якубович, находившийся тогда в Переяславе.
Иоасаф пригласил Гервасия разделить с ним епархиальные
труды и дружественную жизнь. Гервасий приехал в Белгород и,
видя ревность Иоасафа к наукам, представил ему о Сковороде
одобрительнейше. Епископ вызвал его к себе через Гервасия.
Сковорода немедленно прибыл и по воле Иоасафа принял
должность учителя поэзии в Харьковском училище в 1759 году.
Отличный образ его мыслей, учения, жизни скоро обратил к
нему внимание всего общества тамошнего. Он одевался
пристойно, но просто; пищу имел, состоящую из зелий, плодов и
молочных приправ, употреблял оную ввечеру, по захождении
солнца; мяса и рыбы не вкушал не по суеверию, но по
внутреннему своему расположению; для сна отделял он времени
своего не более четырех часов в сутки; вставал до зари и, когда
позволяла погода, всегда ходил пешком за город прогуливаться
на чистый воздух и в сады; всегда весел, бодр, легок, подвижен,
воздержан, целомудр, всем доволен, благодушествующ, унижен
пред всеми, словоохотен, где не принужден говорить, из всего
выводящий нравоучение, почтителен ко всякому состоянию

людей, посещал больных, утешал печальных, разделял последнее
с неимущими, выбирал и любил друзей по сердцу их, имел
набожество без суеверия, ученость без кичения, обхождение без
лести.
Год протек, и он, оконча срочное время, приехал к Иоасафу для
препровождения обыкновенного в училищах времени
отдохновения. Епископ, желая удержать его более при училище,
поручил Гервасию, как приятелю его, уговаривать его, чтоб
принял он монашеское состояние, обещая довести его скоро до
сана высокого духовенства. Гервасий начал советовать
Сковороде, предлагая желание архиерея, благовидность польз
его, предстоящую ему в сем поприще честь, славу, изобилие
всего, почтение и, по его мнению, счастливую жизнь.
Не таковы долженствовали быть предложены побуждения для
сердца Сковороды. Он, выслушав сие, возревновал по истине и
сказал Гервасию: «Разве вы хотите, чтобы и я умножил число
фарисеев? Ешьте жирно, пейте сладко, одевайтесь мягко и
монашествуйте! А Сковорода полагает монашество в жизни
нестяжательной, малодовольстве, воздержности, в лишении
всего ненужного, дабы приобрести всенужнейшее, в отвержении
всех прихотей, дабы сохранить себя самого в целости, во
обуздании самолюбия, дабы удобнее выполнить заповедь любви
к ближнему, в искании славы Божией, а не славы человеческой».
Гервасий убеждал его милостию архиерея, дружбою своею,
пользою церкви, но Сковорода, тверд духом и правилами,
возразил ему в ответ: «Благодарствую за милость, за дружбу, за
похвалу; я не заслуживаю ничего сего за непослушание мое к вам
при сем случае». Гервасий, зная недостатки его и думая, что он,
нуждаясь содержанием и знакомством в чужой стороне, должен
будет согласиться на предложение его, оказал ему остуду.
Григорий, приметя сие, решился скоро. На третий же день,

дождавшись в передней выхода его, подошел сказать ему
всесмиреннейше: «Прошу вашего высокопреподобия на путь мне
благословения». Гервасий, не глядя на него, благословил его с
досадою, а Сковорода, с миром отойдя, тотчас отправился к
новому приятелю своему в деревню Старицу, в окрестности
Белгорода.
Старица было место, изобильное лесами, водотечами,
удольями, благоприятствующими глубокому уединению.
Сковорода, поселясь там, паче всего прилежал к познанию себя
и упражнялся в сочинениях, относительных к сему. В лишениях
своих, призывая в помощь веру, не полагал оной в наружных
обрядах одних, но во умерщвлении самопроизволения духа, то
есть побуждений, от себялюбия происходящих; в заключение
всех желаний своих в волю всеблагого и всемогущего творца по
всем предприятиям, намерениям и делам. Он единственно
занимался повелевать чувству своему и поучать сердце свое не
дерзать господствовать над порядком промысла Божия, но
повиноваться оному во всей смиренности.
Отец Гервасий донес епископу об отзыве Сковороды на
предложения его и об отбытии его. Добродушный Иоасаф не
подосадовал, но только пожалел о нем. Между тем Григорий
продолжал пустынножительство в Старице.
Нигде столь не обозревает себя человек, как в уединении, и не
напрасно сказано древним мудрецом[344]: уединенный должен
быть или царь, или зверь[345]. Перебороть скуку, проклятое
исчадие недовольства, занять ум и сердце упражнениями
достаточными, ублажить их есть дело не инако, как мудрого,
обладающего собою царя уединенного, священника Божиего,
понимающего вездесущее и всеисполнение духа Господнего и
поклоняющегося ему духом.
Сковорода, провожая там дни свои в бодрости духа, веселости,

беспечалии, благонадежности, часто говаривал при посещающих
его: «ὦ σκολίων! ὤ βιβλίων! – „О свобода! О наука!“».
Слух о необыкновенной жизни его и назидательном
собеседовании привлек многих искателей знакомства его. Он,
посещая некоторых по деревням, вздумал навестить Харьков.
Некто из познакомившихся с ним, сделавшись приятелем его,
просил, чтоб, будучи в Харькове, познакомился он с
племянником его, молодым человеком, находившимся там для
наук, и не оставил бы его добрым словом.
Сковорода приехал в Харьков, жил у знакомых своих несколько
уже недель. В одно время, пришедши посетить училище и видя
тут некоторых незнаемых им, спросил, не находится ли тут
такой-то, племянник NN. Молодой тот человек случился на сие
время быть там, и знакомые Сковороде сказали, что он самый тот
есть. Сковорода, несмотря на него, возлюбил его и возлюбил до
самой смерти. После увидел сей молодой человек[346], что
случай таковой был устроен для него перстом Божиим издалече.
Добрый пастырь Иоасаф, не теряя из виду Сковороды, желал
всячески привлечь его опять в Харьковское училище и извлечь из
дарований его пользу, которую он чувствовал во всей цене ее.
Зная, что он не любит принужденности, пригласил его дружески
и предложил ему должность учителя, какую хочет. Довольно
было убедить Сковороду, чтоб дать только ему на выбор дело –
то или другое. Он, имея в виду пользу, намереваемую для
молодого нового друга своего, которого в сердце почитал уже
таковым, как после сам о сем изъяснялся, рад был призыву
епископа и взял предложение его всеохотно, с тем чтоб
преподавать ему класс, ниже прежнего, синтаксический. Сверх
того, взялся обучать эллинскому языку.
Прибыв из Белгорода в Харьков и вступя в должность, нашел он
любимого своего молодого человека, который, однако, не знал и

не смел мыслить, чтоб мог быть достойным дружбы его, хотя
любил и удивлялся философской жизни его и внутренне
почитал его.
Григорий часто начал посещать его и, по склонности молодого
человека, занимать его музыкой и чтением книг, служивших
поводом к разговорам и нравоучению. Открыв в молодом
человеке сердце, какового желал он, и способности природные,
каковые любил он, обратил внимание свое на удобрение разума
его и духа.
Молодой сей человек, будучи воспитываем до сего
полуучеными школьными учителями, частью монахами, в руках
которых тогда святилища наук находились, которые и положили
ему в голову мнения о вещах странные, часто слыша от
Сковороды противное тому и не могши согласить в понятии
своем новых правил со старыми, видя же на самом деле жизнь
его добродетельную, целомудрую, примерную, сомневался сам в
себе и сожалел душевно, что такой добродетельный муж имел
несогласные с учеными мнения и правила, особливо же до
нравоучения и духовных знаний относительно, а посему и в
заблуждениях находился.
Все книгочии-наставники его, да и весь свет, словом и делом
внушали ему, что счастие человеческое состоит в том, чтобы
иметь всего много: много чего есть, много чего пить, много во
что одеваться и в утехах праздно веселиться. Сковорода один
начал говорить ему: чтоб быть истинно счастливым, то все оное
не нужно; что ограничение желаний, отвержение излишеств,
обуздание прихотствующей воли, трудолюбие, исправление
должности, в которую промысл Божий поставил кого, не за
страх, но за совесть, суть пути к счастию. Сковорода говорил сие
и жил так.
Велемудрые учили его, что добродетель гражданская одна есть

ничто пред верховным существом, что Марк Аврелий, Тит,
Сократ, Платон и прочие славные в древности великими делами
и сердцем люди должны быть несчастливы, потому что не имели
исторического знания о вещах, случившихся после них.
Сковорода утверждал, что во всех оных мужах действовал дух
вышний, а посему и недостойны они осуждения, но почтения и
подражания в любви к истине. И если Бог есть истина, то они
были верные служители его.
Философы, учившие молодого человека, толковали ему, что к
такому, например, жизни состоянию больше и особенно
привязано благословение Божие, а к иному меньше или же и
проклятие, что ведение таинств и выполнение обрядов
тайноводства есть совершенство и высокость человека.
Сковорода учил, что все состояния суть добры и Бог, разделяя
членов общества, никого не обидел; проклятия же налагает он
только на сынов противления, которые, не вняв себе и не
последуя званию природы, вступают в состояния по страстям, по
обманчивым видам, по прихотям. И понеже не испытали они в
себе склонности врожденной, то и предал их верховный
раздаятель дарований в неискусен ум, да творят неподобное и
будут прокляты, то есть несчастливы. Сковорода учил, что
совершенство человека состоит в делании истинной пользы
ближнему и что таинства и обряды тайноводства относительны к
слову, а Царствие Божие есть в силе или в деле.
Молодой человек, напоен будучи измлада предуверениями,
слушая Сковороду, восчувствовал в себе возбужденную борьбу
мыслей и не знал, чем разрешить оную. Прочие учителя его
внушали ему отвращение к Сковороде, запрещали иметь
знакомство с ним, слушать разговоров его и даже видеться с ним.
Он любил сердце его, но дичился разума его; почитал жизнь, но
не вмещал в ум рассуждений его; уважал добродетели, но

устранялся мнений его; видел чистоту нравов, но не узнавал
истины разума его; желал бы быть другом, но не учеником его.
Трудно изгладить первые впечатления.
Сковорода продолжал преподавать синтаксис и эллинский язык
общественно, а любимого своего молодого человека обучал
особенно греческому языку и чтению древних книг, из которых
любимейшие им были следующие писатели: Плутарх, Филон
Иудеянин[347], Цицерон, Гораций, Лукиан[348], Климент
Александрийский[349], Ориген[350], Нил[351], Дионисий
Ареопагитский[352], Максим Исповедник[353], а из новых
относительные к сим; глава же всем – Библия. Сила, содержание
и конец учебного их упражнения было сердце, то есть основание
блаженной жизни.
Предприняв перевоспитывать его и желая больше и больше
дать ему впечатлений истины, писывал он к нему письма почти
ежедневно, дабы, побудя его к ответствованию, хотя кратко, на
оные, приучить его мыслить, рассуждать, изъясняться
справедливо, точно, прилично.
Предрассудки, возбуждаемые различием мнений, не позволяли
сомнениям в юноше искорениться. Странное происшествие
истребило оные до основания, и сие так описано в поденных
записках сего молодого человека:
«1763 года, будучи я занят размышлениями о правилах,
внушаемых мне Сковородою, и находя в уме моем оные
несогласными с образом мыслей прочиих, желал сердечно, чтоб
кто-либо просветил меня в истине. В таком расположении
находясь и поставя себя в возможную чистоту сердца, видел я
следующий сон[354].
Казалось, что на небе, от одного края до другого, по всему
пространству оного, были написаны золотыми великими буквами
слова. Все небо было голубого цвета, и золотые слова оные

казались не столько снаружи блестящими, но больше внутри
сияли прозрачно светом и не совокупно написаны по лицу
небесного пространства, но складами, по слогам и содержали
следующее и точно таким образом: па-мять – свя-тых – му-че-ник
– А-на-ни-я – А-за-ри-я – Ми-са-и-ла. Из сих золотых слов
сыпались огненные искры, подобно как в кузнице из раздуваемых
сильно мехами угольев, и падали стремительно на Григория С.
Сковороду. Он стоял на земле, подняв вверх прямо правую руку и
левую ногу, в виде проповедующего Иоанна Крестителя,
которого живописцы некоторые в изображениях представляют в
таком расположении тела и каковым Сковорода тут же мне
вообразился. Я стоял близ его, и некоторые искры из падающих
на него, отскакивая, падали на меня и производили во мне некую
легкость, развязанность, свободу, бодрость, охоту, веселость,
ясность, согревание и неизъясняемое удовольствие духа. Я в
исполнении сладчайшего чувствования проснулся.
Поутру, встав рано, пересказал я сие видение странное
почтенному и добродетельному старику троицкому священнику
Борису[355], у которого я имел квартиру. Старик, подумав,
сказал мне с умилением: „Ах, молодой человек! Слушайтесь вы
сего мужа: он послан вам от Бога быть ангелом-руководителем и
наставником“»[356]. С того часа молодой сей человек предался
вседушно дружбе Григория, и с сего времени я в продолжение
писания сего буду называть его другом по превосходству.
Представившиеся в великолепном виде написанные на небесах
имена трех отроков были тех самых, которых история
изображена в том любимом Сковородою Дамаскиновом стихе,
который певал он при всяком случае в молодости своей по
некоему машинальному побуждению, как о сем упомянуто в
начале сего. Ни Сковорода о любимом сем стихе, ни друг его о
виденном им никогда друг другу не рассказывали и не знали. По

прошествии тридцати одного года, за два месяца до кончины
своей, Сковорода, будучи у друга сего в деревне и пересказывая
ему всю жизнь свою, упомянул о том стихе Дамаскиновом, что он
всегда почти имел в устах его и, сам не зная почему, любил его
паче прочиих пений. Друг, сие услыша тогда и приведя на память
виденное им во сне за тридесять один год назад, в молчании
удивлялся гармонии чудесной, которая в различные лета, в
разных местах то одному в уста, что другому после в
воображение полагала, в возбуждение сердец их к выполнению и
явлению разума и силы истории оной на самом деле, в жизни их.
Впрочем, друг его никогда ему о сем виденном не говорил и
после.
Ежели по духовному разуму истории образ златой, на поле
Деире служимый, есть мир сей, поле Деирово – время, печь
огненная – плоть наша, разжигаемая желаниями, похотениями,
суестрастиями, пламенями, жгущими дух наш; если трое
отроков, не послужившие твари и не брегшие поклониться идолу
златому, суть три главнейшие способности человеческие: ум,
воля и деяние, не покоряющиеся духу мира сего, во зле
лежащего, и не повреждены огнем любострастной плоти, но,
прохлаждаясь свыше Духом Святым, песнословно изображают
Деву-Богоматерь, девственное сердце, непорочность души
человеческой; то огонь, падающий изобильными струями на
Григория Сковороду из златовидных имен, написанных на
небесах, трех отроков израильских, есть тайнообразовательное
свидетельство почивающего на нем духа Божиего.
Друг его начал давать место в мыслях и в сердце своем мнениям
и правилам его и нечувствительно увидел себя на пути светлом
чистого ума и несмущенного духа.
Сковорода, захотев возбудить мыслящую силу друга своего
поучаться не в книгах одних, но паче в самом себе, откуда все

книги родятся, часто в собеседованиях с ним разделял человека
надвое: на внутреннего и внешнего, называя одного вечным, а
другого – временным; того – небесным, сего – земным; того –
духовным, сего – душевным; оного – творческим, сего – тварным.
По сему разделению в одном и том же человеке усматривал он
два ума, две воли, два закона, две жизни. Первого по
божественному роду его именовал он царем, Господом, началом;
другого же по земному бытию его – рабом, орудием, подножием,
тварью. И как первому по преимуществу его принадлежало
управлять, начальствовать, господствовать, другой же
долженствовал повиноваться, служить, последовать воле оного,
то в надлежащее соблюдение порядка сего святейшей природы
приучал он себя во всех деяний жизни придерживаться тайного
гласа внутреннего, невидимого и неизъясняемого мановения
духа, которое есть глас воли Божией и которое люди, чувствуя
втайне и последуя движению его, ублажаются, не повинуясь же
побудителю сему и не памятуя оного, опаиваются. Он, испытав
на самом деле святость тайного руководительства сего,
возбуждал внимание в друге своем и в прочиих к сему святилищу
внутренней силы Божией и часто приглашал прислушиваться к
изречениям сего прорицалища нетленного духа, которого голос
раздается в сердцах непорочных, как друга, в развращенных, как
судьи, в непокорных, как мстителя. Он называл его тем
первобытным законом человеков, о котором говорит Святое
Писание: «Нетленный дух твой есть во всех; тем же
заблуждающих помалу обличаешь, и в них же согрешают,
вспоминая, учишь, да, пременившись от злобы, веруют в тебя,
Господа!» Он утверждал, что сей был тот самый гений[357],
которому, последуя во всем, добродушный Сократ, как
наставнику своему, достиг степени мудрого, то есть счастливого.
Он говаривал с сильным убеждением истины: «Посмотри на

человека и узнай его! Кому подобен истинный человек,
господствующий во плоти? Подобен доброму и полному колосу
пшеничному. Рассуди же: не стебель с ветвями есть колос, не
солома его, не полова, не наружная кожица, одевающая зерно, и
не тело зерна, но колос есть самая сила, образующая стебель,
солому, тело зерна и проч., в которой силе все оное заключается
невидимо. Она производит все то в явление весною, когда вся
внешность на зерне согнила, дабы не причтено было
плододейство мертвой земле, то есть гниющей внешности, но
вся бы слава отдана была невидимому Богу, тайною своею
десницею вседействующему, дабы он един был во всем глава, вся
же внешность прочая – пята. От колоса поступи к человеку. В
колосе видел ты солому, полову, кожицу, но не там Бог. Где же?
В невидимой силе растительной Господь Бог произрастил нам
колос невидимою силою. Посмотри же на телесность человека:
не там сила Божия! Она в невидимости его закрылась. Подними
же от земной плоти мысли твои и уразумей человека в себе, от
Бога рожденного, не сотворенного в последнее жития время!
Сила растительная зерна глава тела всего есть тайная
действительность невидимого Бога: познай в себе силу
разумную, глагол Божий, слово вечное, десницу Божию, закон,
власть, царство, невидимость, образ отца небесного! Раскрой
сердце твое для принятия веры и для обнятия того человека,
который отцу своему небесному вместо силы его и вместо
десницы его есть во веки веков. Сие семя твое, зерно твое есть
пространее небес и земных кругов, видимое сие небо и земля сия
в нем сокрываются и тебе ли сие семя сохранить не сможет? Ах!
Будь уверен, что и самый нечувственный волос головы твоей,
потеряв наличность свою, в нем без всякого вреда закроется,
сохранится, ублажится! О семя благословенное, человек
истинный, Божий! Вся видимость есть подножие его. Сам он в

себе носит царство, онебесяя всякого просвещаемого им и
восполняя своим всеисполнением, воссев на месте отца
небесного вовеки».
Сим немногим известным правилом водясь, он принимал на
себя должности, располагал упражнения свои и забавы,
переменял нечаянно местопребывания, делал знакомства,
вступал в приязни, принимал в дружбу свою и не прежде
решался делать что-либо зависящее от единственного выбора
воли его, как посоветуясь с внутренним духом, которого он
называл иногда Минервою. Ибо, как Минерва, по баснословию,
рождена из мозга Юпитерового, так дух наш происходит от Бога.
Как Бог дает дарования духа не в одну меру, но различно, по
различию отраслей всецелого, то людей, вступающих в
состояние жизни не по врожденной способности, называл
Сковорода людьми без Минервы. Так часто, видя робкого
военачальника, грабителя судью, гордого богослова и проч., с
досадою говаривал: «Вот люди без Минервы!» Взглянув на
изображение царствующей в веке его Екатерины II, находившееся
у друга его в гостином покое, сказал он с движением: «Вот
голова с Минервою!»
Он мыслил, что счастие человека состоит в том, чтоб, узнав
собственную в себе способность, по оной употребить себя в
жизни. Так, многие богословы были бы, может быть, лучшими
стряпчими по делам, многие ученые – разносчиками, многие
судьи – пахарями, военачальники – пастухами, монахи –
целовальниками и проч.
Отсюда, заключал он, происходит, что одно и то же самое
состояние жизни одного ублажает, а другого окаянствует;
одного воинский сан прославляет, а другого посрамляет; одного
царский венец приукрашает благословением, славою,
бессмертием, а другого низвергает во тьму кромешную с

проклятием имени его; одного богословие делает светильником
мира, обладателем над сердцами, славным без славы, почетным
без почестей, а другого – обманщиком, лицемером, лжецом
высокомудрствующим; одного учение возвысило до небес, а
другого низвело до ада; одному судейство доставило имя
благодетеля, а другому – разбойника; одному начальство в
похвалу и честь, а другому – в хулу и поношение; одного
монашество осветило, а другого очернило и погубило вовеки…
Такое правдивое, но для многих колкое изъяснение скоро
навлекло ему брань, Ложь и порок вооружили на него орудия
свои в лицах многих. Но рука Господня была с ним, и он
превозмогал ею все наветы глупых и злых человеков.
Занимаясь много другом своим, возводя ум его выше
обыкновенных познаний, наведывался он искоренить в нем
предубеждения, напечатленные от невежд и бабьих басней.
Приметя, что страх смерти и боязнь мертвых обладали
мучительно воображением его, предлагал он ему важные чтения,
разрушающие сие ужасное мнение; беседовал часто о начале и
расснащении существ каждого в свое основание, говоря, что
венцу подобен век: начало и конец в единой точке заключаются.
От зерна колос в зерно возвращается, от семени в семя яблоня
закрывается[358], земля в путь земли идет и дух к духу. «Какое, –
так рассуждал он, – есть основание первоначальное тварей?»
Ничто. Воля вечная, возжелав облечь совершенства свои в
явление видимости, из ничего произвела все то, что существует
мысленно и телесно. Сии желания воли вечной оделись в
мысленности, и мысленности – в виды, виды – в вещественные
образы[359]. Назначено поприще или круг каждому существу по
образу вечного явить силы свои, то есть излияние невидимого во
временной видимости, и опять вступить в свое начало, то есть в
свое ничто. Край первый и край последний есть едино, и сие

едино есть Бог. Все твари, вся природа суть приятелище, риза,
орудие; все сие обветшает, совьется, изменится; один дух
Божий, исполняющий Вселенную, пребывает вовеки.
Богочеловек наш, говорил он, есть венец наш: не умираем, но
изменяемся от смерти в жизнь, от тления в нетление. Умирают и
умерли уже, им же Бог – чрево их, и слава их – в стыде их. Грядет
час и ныне есть, когда мертвые услышат голос Сына Божиего и,
услышав, оживут. Если же и ныне час есть, то почто на утро, на
тысячу лет, на несколько веков и кругообращений планет
откладываем жизнь, смерть, воскресение, суд, голос Сына
Божиего. Нося уже в себе огонь неугасаемый мучительных
желаний и чувствий и червь неусыпаемый угрызений совести,
можем ли сказать, что мы еще не осуждены, что голос Сына
Божиего не слышится в нас еще, что труба Божия не извела еще
к нам судию страшного, праведного, судящего и слышит он
сердце наше?
Не довольствуясь беседою о сем, приглашал он друга своего в
летнее время прогуливаться поздно вечером за город и
нечувствительно доводил его до кладбища городского. Тут, ходя
в полночь между могил и видимых на песчаном месте от ветра
разрытых гробов, разговаривал о безрассудной страшливости
людской, возбуждаемой в воображении их от усопших тел.
Иногда пел там что-либо приличное благодушеству; иногда же,
удалясь в близлежащую рощу, играл на флейтравере, оставя
друга молодого между гробов одного, якобы для того, чтоб
издали ему приятнее было слушать музыку. Сей, неприметно
освобождаясь от пустых впечатлений, мечтательных страхов, в
спокойствии сердечном внутренне воссылал благодарение
промыслу Божию за ниспослание ему мудрого друга и
наставника.
В 1764 году друг его вознамерился поехать в Киев для любопытства.

Сковорода решился сопутствовать ему, куда и
отправились они в августе месяце.
По приезде туда, при обозревании древностей тамошних,
Сковорода был ему истолкователем истории места, нравов и
древних обычаев и побудителем к подражанию духовного
благочестия почивающих там усопших святых, но не жизни
живого монашества.
Многие из соучеников его бывших, из знакомых, из
родственников, будучи тогда монахами в Печерской лавре,
напали на него неотступно, говоря кругом:
– Полно бродить по свету! Пора пристать к гавани, нам известны
твои таланты, святая лавра примет тебя, как мать свое дитя, ты
будешь столб церкви и украшение обители.
– Ах, преподобные! – возразил он с горячностью. – Я
столботворения умножать собою не хочу, довольно и вас,
столбов неотесанных, во храме Божием.
За сим приветствием старцы замолчали, а Сковорода, смотря на
них, продолжал: «Риза, риза! Сколь немногих ты опреподобила!
Сколь многих окаянствовала, очаровала. Мир ловит людей
разными сетями, накрывая оные богатствами, почестями, славою,
друзьями, знакомствами, покровительством, выгодами, утехами и
святынею, но всех несчастнее сеть последняя. Блажен, кто
святость сердца, то есть счастие свое, не сокрыл в ризу, но в
волю Господню!»
Монахи-старцы переменялись в лице, слушая сие; но звон
позвал их, и они поспешили на молитву. Один из них просил
Сковороду с другом его на завтра прогуляться за обитель.
Согласясь, пошли все трое и сели на горе над Днепром. Отец
Каллистрат (так назывался он), обняв тут Сковороду, сказал: «О
мудрый муж! Я и сам так мыслю, как ты вчера говорил пред
нашею братиею, но не смел никогда следовать мыслям моим.

Я чувствую, что я не рожден к сему черному наряду и введен в
оный одним видом благочестия, и мучу жизнь мою. Могу ли я?..»
Сковорода ответствовал: «От человека не возможно, от Бога же
все возможно».
По прошествии нескольких дней надлежало другу его
возвращаться восвояси. Сковорода, будучи упрошен
родственником своим, соборным печерским типографом
Иустином, остался в Киеве.
Не прошло двух месяцев, как он приехал из Киева опять в
Харьков. Украину предпочитал он Малороссии за воздух и воды.
Реки почти все цветут в Малороссии, отчего и воздух имеет
гнилость. Он обыкновенно называл Малороссию матерью потому,
что родился там, а Украину – теткою по жительству его в оной и
по любви к ней.
В Харькове был губернатором Евдоким Алексеевич Щербинин –
человек, не имевший учебного воспитания, но одаренный
природным здравым разумом, любитель наук, талантов, музыки, в
которой и сам он был весьма искусен и знающ. Наслышась о
Сковороде, призвал он его к себе и, поговоря с ним, сказал ему:
– Честный человек! Для чего не возьмешь ты себе никакого
известного состояния?
– Милостивый государь, – ответствовал Сковорода. – Свет
подобен театру: чтоб представить на театре игру с успехом и
похвалою, то берут роли по способностям. Действующее лицо
на театре не по знатности роли, но за удачность игры вообще
похваляется. Я долго рассуждал о сем и по многом испытании
себя увидел, что не могу представить на театре света никакого
лица удачно, кроме низкого, простого, беспечного, уединенного:
я сию роль выбрал, взял и доволен.
Губернатор, посмотря на него с удовольствием, полюбил его и
сказал предстоящим:– Вот умный человек! Он прямо счастлив;

меньше было бы на
свете дурачеств и неудовольствий, если бы люди так мыслили.
– Но, друг мой! – продолжал Щербинин, отведя его особенно из
круга. – Может быть, ты имеешь способности к другим
состояниям, в общежитии полезным, да привычка, мнение,
предуверение…
– Если бы я почувствовал сего дня, – прервал речь Сковорода, –
что могу без робости рубить турков, то с сего же дня привязал
бы я гусарскую саблю и, надев кивер, пошел бы служить в
войско. Труд при врожденной склонности есть удовольствие. Пес
бережет стадо день и ночь по врожденной любви и терзает волка
по врожденной склонности, несмотря на то что и сам
подвергается опасности быть растерзанным хищниками. Ни конь,
ни свинья не сделают сего, понеже не имеют природы к тому.
Склонность, охота, удовольствие, природа, сила Божия, Бог есть
то же. Есть склонности, есть природы злые, и сии суть явление
гнева Божиего. Человек есть орудие, свободно и вольно
подчиняющее себя действию или любви Божией, то есть жизни,
или гнева Божиего, то есть суда, добра или зла, света или тьмы.
Сие напечатлено ощутительно на кругообращении дня и ночи,
лета и зимы, жизни и смерти, вечности и времени. Бог есть Бог
жизни, или любви, и Бог суда, или гнева[360]. Все твари суть
грубые служебные органы свойств сих верховного существа;
один человек есть благороднейшее орудие его, имеющее
преимущество свободы и полную волю избрания, а потому и
цену и отчет за употребление права сего в себе держащее.
Отсюда, естественно, происходит понятие о правосудии,
милосердии и благости в Творце. А когда в Творце, то и в тварях,
наипаче же приближенных к нему даром разума. Отсюда власти,
правительства, державы, семейства, общества, состояния,
отсюда родители, цари, начальники, воины, судьи, Господа, рабы;

но один Бог во всех и все в нем.
Щербинин в сладость послушал его и убеждал его ходить к
нему чаще.
Сковорода, держась приличия того лица, которое избрал он
представлять на театре жизни, всегда удалялся от знатных особ,
великих обществ и чиновных знакомств: любил быть в малом
кругу непринужденного обращения с людьми откровенными;
предпочитал чистосердечное обхождение паче всяких
ласкательных приемов, в собраниях занимал всегда последнее
место, ниже всех и неохотно входил в беседу с незнакомыми,
кроме простолюдинов.
Любимое, но не главное упражнение его была музыка, которою
он занимался для забавы и препровождал праздное время. Он
сочинил духовные концерты, положа некоторые псалмы на
музыку, так же и стихи, певаемые во время литургии, которых
музыка преисполнена гармонии простой, но важной,
проницающей, пленяющей, умиляющей. Он имел особую
склонность и вкус к акроматическому роду музыки. Сверх
церковной, он сочинил многие песни в стихах и сам играл на
скрипке, флейтравере, бандуре и гуслях приятно и со вкусом.
В 1766 году по повелению благополучно царствующей
Екатерины II к харьковским училищам по предстательству
Щербинина прибавлены некоторые науки под названием
прибавочных классов. Между прочими назначено было
преподавать благородному юношеству правила благонравия.
Начальство признало способнейшим к сему Сковороду и
пригласило его. Он охотнейше принял сие предложение и не
захотел брать определенного за класс сей по окладу жалованья,
почитая, что удовольствие, которое находит он быть в сем
случае полезным по склонности своей, заменяет ему всякую
мзду. По сему поводу написал он в то время сочинение,

известное под сим именем: «Начальная дверь к христианскому
добронравию для молодого шляхетства Харьковской губернии».
Сочинение сие содержало в себе простые истины, краткие
коренные познания должностей, относительных до общежития.
Все просвещенные люди признавали в оном чистые понятия,
справедливые мысли, основательные рассуждения,
чувствительные побуждения, благородные правила, движущие
сердце к подобному себе концу высокому.
Но как все то основывалось на познании Бога и достойном
почтении оного, то епископ белгородский[361], бывший тогда
епархиальным, почитая такое рассуждение в устах светского
человека за похищение власти и преимуществ своих,
вознегодовал на него с гонением; требовал книжицу на
рассмотрение; нашел некоторые неясности для него и сомнения
в речах и образ учения, не соответствующий обыкновенному
правилу, почему и препоручил своим спросить Сковороду, для
чего он преподавал наставления христианского благонравия
различным образом от обыкновенного. Сковорода ответствовал:
«Дворянство различествует одеянием от черни народной и
монахов. Для чего же не иметь оному и понятий различных о
том, что нужно знать ему в жизни? Так ли, – продолжал он в
ответ, – государя разумеет и почитает пастух и земледелец, как
министр его, военачальник, градоначальник? Подобно и
дворянству такие ли прилично иметь мысли о верховном
существе, какие в монастырских уставах и школьных уроках?» По
сем ответе все замолчало.
Сковорода, побуждаясь духом, удалился в глубокое уединение.
Близ Харькова есть место, называемое Гужвинское,
принадлежащее помещикам Земборским, которых любил он за
добродушие их. Оное покрыто угрюмым лесом, в средине
которого находился пчельник с одною хижиною. Тут поселился

Григорий, укрываясь от молвы житейской и злословий
духовенства.
Предавшись на свободе размышлениям и оградя спокойствие
духа безмолвием, бесстрастием, бессуетностью, написал он тут
первое сочинение свое в образе книги, названное им «Наркисс,
или о том: познай себя». Прежние его, до того написанные малые
сочинения были только отрывочные, в стихах и прозе.
Продолжая там же свое пустынножительство, написал он
другое сочинение, под именем: «Книга Асхань, о познании себя
самого», которое приписал другу своему.
Лжемудрое высокоумие, не в силах будучи вредить ему
злословием, употребило другое орудие – клевету. Оно
разглашало повсюду, что Сковорода охуждает употребление
мяса и вина и сам чуждается оных. А как известно, что такое
учение есть ересь манихейская, проклята от святых соборов, то
законословы и дали ему прилагательное имя манихейского
ученика. Сверх того, доказывали, что он называет вредными сами
по себе золото, серебро, драгоценные вещи, одежды и проч. Как
же Бог ничего вредного не сотворил, а все те вещи им созданы,
то и заключали, что он богохульник.
Притом поскольку Сковорода удаляется от людей, чуждается
обществ и избегает состояния в общежитии, скрывается в леса,
то и выводили естественным последствием, что он не имеет
любви к ближнему, а потому и назвали его мизантропом, то есть
человеконенавистником.
Сковорода, узнав о сем и не желая, чтоб добрые и
простодушные сердца соблазнились о нем сими разглашениями
клеветы, явился в город и, найдя в одном собрании приличный
случай к объяснению правил своих, говорил так[362]:
– Было время и теперь бывает, что для внутренней моей
экономии воздерживаюсь я от мяса и вина. Но потому ли лекарь

охуждает, например, чеснок, когда велит поудержаться от
употребления оного тому, у кого вредный жар вступил в глаза?
Все благосотворено от всещедрого Творца, но не всем всегда
бывает полезно. Правда, что я советовал некоторым, дабы они
осторожно поступали с вином и мясом, а иногда и совсем от
того отводил их, рассуждая горячую молодость их. Но когда
отец младолетнему сыну вырывает из рук нож и не дает ему
употребления оружейного пороху, сам, однако же, пользуясь
оными, то не ясно ли видно, что сын еще не может владеть
правильно теми вещами и обращать их в пользу, ради которой
они изобретены? Вот почему приняли меня за манихейского
ученика. Не ложно то, что всякий род пищи и пития есть полезен
и добр; но надлежит брать в рассуждение время, место, меру,
особу. Не бедственно ли было бы сосущему грудь младенцу дать
крепкой водки? Или не смешно ли работавшему в поте лица весь
день на стуже дровосеку подать стакан молока в подкрепление
сил его? Как же несправедливо почли меня за манихея, так и
недостойно за человеконенавистника и ругателя даров Божиих.
Когда Бог определил мне в низком лице быть на театре света
сего, то должно уже мне и в наряде, в одеянии, в поступках и в
обращении со степенными, сановными, знаменитыми и
почтенными людьми соблюдать благопристойность, уважение и
всегда помнить мою ничтожность пред ними. Сие сам я стараясь
сохранить и прочим советовал делать так же, отчего и попал я в
оклеветание. Оглагольники мои, если бы приписывали мне
обыкновенные слабости или пороки, то сносно было бы мне; но
сии языковредные, представляя меня развращающим нравы,
делают меня еще душегубителем, то есть еретиком, и под сим
видом запрещают, отговаривают, отсоветывают вступать со
мною в знакомство, в беседу, в обращение. Я говаривал молодым
людям советоваться со своею природою, чтоб они на зрелище

жизни могли сохранить благопристойность, приличную
искусным действующим лицам; а если кто взял роль, не совсем
сродную ему, то старался бы как можно удачнее оную
представить и поступать без соблазнов, дабы хотя несколько
жалобы между людьми и роптания пред Богом на состояния свои
уменьшились.
Слушавшие тут друг на друга взглядывали, и никто ни слова не
сказал ему на сие. Сковорода, поклонясь всем, отправился тогда
же в уединение.
В Изюмском округе, Харьковской губернии, имели жительство
дворяне Сошальские, которых брат меньший просил тут же
Сковороду пожить у него, предлагая ему спокойное пребывание
в деревне его, где все по вкусу и охоте своей он мог найти, как и
самого хозяина, ищущего любви его. Сковорода поехал с ним в
деревню его Гусинку, полюбил место и хозяев и поселился в
недалеком расстоянии от деревни, в пасеке их. Тишина,
безмятежие, свобода возбудили в нем все чувства тех
драгоценных удовольствий, которые опытом известны одним
мудрым и целомудрым. «Многие говорят (так писал он к другу
своему): что делает в жизни Сковорода? Чем забавляется? Я же
во Господе возрадуюсь, возвеселюсь о Боге, Спасе моем!
Радование есть цвет человеческой жизни, – продолжал он, – оно
есть главная точка всех подвигов; все дела каждой жизни сюда
текут. Суть некие, как без главной точки живущие, без цели, без
пристани плывущие. Но о развращенных я не говорю: свое
всякому радование мило. Я же поглумлюсь, позабавлюсь в
заповедях вечного. Все исходит в скуку и омерзение, кроме сей
забавы, и пути ее – пути вечные».
Между сим круг жизни друга его доходил до той точки, на
которой означается[363] двупутие Геркулесово. Он
вознамерился ехать в столицу для службы: в 1769 годуотправился

туда и прибыл в ноябре.
Свет представился ему во всей великости своих прелестей.
Потоп мыслей покрыл разум его, и бездна желаний отверзлась
пред сердцем его. Но, приучась от наставника своего –
Сковороды относиться во всех своих предприятиях к мановению
внутреннего духа, силою его пробудился от обаятельного
удивления и, три года проживя в столице, всегда хранил под
державою его, соблюл душевное спокойствие. Блажен, если бы
неуклонно во все текущие лета последовал сему великого совета
ангелу!
В 1770 году Сковорода, согласясь с Сошальским, поехал в Киев.
Родственник его, Иустин, был начальником Китаевской пустыни,
что подле Киева. Сковорода поселился у него в монастыре и три
месяца провел тут с удовольствием. Но вдруг приметил в себе
внутреннее движение духа непонятное[364], побуждающее его
ехать из Киева: следуя сему по своему обыкновению, просит он
Иустина, чтоб отпустил его в Харьков. Сей уговаривает его
остаться. Григорий непреклонно настаивает, чтоб отправить его.
Иустин заклинает его всею святынею не оставлять его. Сей, видя
нерасположение Иустина к отпуску его, пошел в Киев к
приятелям попросить, чтоб отправили его в Украину. Те
удерживают его, он отговаривается, что ему дух настоятельно
велит удалиться из Киева. Между сим пошел он на Подол,
нижний город в Киеве. Прийдя на гору, откуда сходят на Подол,
вдруг, остановясь, почувствовал он обонянием такой сильный
запах мертвых трупов, что перенесть не мог, и тотчас
поворотился домой[365]. Дух убедительнее погнал его из
города, и он с неудовольствием отца Иустина, но с
благоволением духа отправился в путь на другой же день.
Приехав через две недели в Ахтырку-город, остановился он в
монастыре у приятеля своего – архимандрита Венедикта.

Прекрасное местоположение и приязнь добродушного монаха
сего успокоили его. Тут вдруг получили известие, что в Киеве
оказалась моровая язва, о которой в бытность его и не слышно
было, и что город заперт уже.
Сердце его дотоле почитало Бога, как раб; оттоле возлюбило
его, как друг. И о сем он рассказывал другу своему так: «Имея
разожженные мысли и чувства души моей благоговением и
благодарностию к Богу, встав рано, пошел я в сад прогуляться.
Первое ощущение, которое осязал я сердцем моим, была некая
развязанность, свобода, бодрость, надежда с исполнением. Введя
в сие расположение духа всю волю и все желания мои,
почувствовал я внутри себя чрезвычайное движение, которое
преисполняло меня силы непонятной. Мгновенно излияние некое
сладчайшее наполнило душу мою, от которого все внутреннее
мое возгорелось огнем, и, казалось, что в жилах моих пламенное
течение кругообращалось. Я начал не ходить, но бегать, как бы
носим некиим восхищением, не чувствуя в себе ни рук, ни ног, но
будто бы весь я состоял из огненного состава, носимого в
пространстве кругобытия. Весь мир исчез предо мною; одно
чувствие любви, благонадежности, спокойствия, вечности
оживляло существование мое. Слезы полились из очей моих
ручьями и разлили некую умиленную гармонию во весь состав
мой. Я проник в себя, ощутил как сыновнее любви уверение и с
того часа посвятил себя на сыновнее повиновение духу
Божиему».
По прошествии двадцати четырех лет пересказывал он сие
другу своему с особенным чувствованием, давая знать, сколь
близ нас есть Бог, сколько промышляет о нас, хранит нас, как
наседка птенцов своих, под крылья свои собрав, если мы только
не удаляемся от него во мрачные желания воли нашей
растленной.Поживя несколько у отца Венедикта, отправился он опять в
Гусинку к Сошальским, где и занялся упражнениями сочинений.
В 1772 году, в феврале месяце, друг его поехал в чужие края, и,
быв во Франции в разных городах, прибыл в 1773 году в
Швейцарию, в город Лозанну.
Между многими умными и учеными людьми, каковых в Лозанне
нашел он, находился там некто Даниил Мейнгард, человек
отменного разума природного, имевший дар слова, ученость
редкую, обширные познания, благонравие философское. Он
столько похож был чертами лица, обращением, образом мыслей,
даром слова на Сковороду, что можно бы почесть его
ближайшим родственником его. Друг Сковороды познакомился с
ним, и они друг друга столько полюбили, что Мейнгард, имея у
себя подле Лозанны прекрасный загородный дом, сад и
величайшую библиотеку, просил его располагать оным всем в
свое удовольствие, и сей пользовался всегда, как и многими
сведениями от него.
Возвратясь из чужих краев и увидясь со Сковородою в 1775
году, рассказал ему друг его ту удивительную встречу, по
которой он нашел в Лозанне похожего человека на него чертами
лица, свойствами, образом мыслей и дружбою к нему. Сковорода
возлюбил его заочно и с того времени начал подписывать на
письмах и сочинениях своих имя свое так: Григорий вар (евр.
сын) Савва Сковорода, Даниил Мейнгард.
И добрая и худая слава распространилась о нем во всей
Украине, Малороссии и далее. Многие хулили его, некоторые
хвалили, все хотели видеть его, может быть, за одну странность и
необыкновенный образ жизни его, немногие же знали его
таковым, каков он в самой точности был внутренне.
По разным обстоятельствам живал он у многих: иногда
местоположение по вкусу его, иногда же люди по Минерве его

привлекали его проживать некоторое время; непременного же
жилища не имел он нигде, почитая себя пришельцем на земле во
всем разуме слова сего.
Полюбя Тевяшова, воронежского помещика, жил у него в
деревне и написал у него сочинение «Икона Алкивиадская»,
которое и приписал ему в память признательности своей к дому
сему. Потом имел пребывание в Бурлуках у Захаржевского, ради
приятных положений природы жительствовал у Щербинина в
Бабаях, в Ивановке у Ковалевского, у друга своего в Хотетове, в
монастырях Старо-Харьковском, Харьковском училищном,
Ахтырском, Сумском, Святогорском, Сеннянском и проч. по
несколько времени. Иногда жил у кого-либо из сих и у других,
совершенно не любя их пороков, но для того только, дабы чрез
продолжение времени, обращаясь с ними, беседуя, рассуждая,
нечувствительно привлечь их в познание себя, в любовь к истине,
в отвращение от зла и примером жизни заставить любить
добродетель. Впрочем, во всех местах, где жил он, избирал
всегда уединенный угол, жил просто, один, без услуги.
Харьков любил он и часто посещал его. Новый тамошний
начальник, услышав о нем, желал видеть его. Сковорода пришел
к нему по приглашению его. Губернатор, увидя его в первый раз
и посмотря на него пристально, спросил его:
– Господин Сковорода! О чем учит Библия?
– О человеческом сердце, – ответствовал он. – Поваренные
ваши книги учат, как удовольствовать желудок; псовые – как
зверей давить; модные – как наряжаться; Библия учит, как
облагородствовать человеческое сердце.
Некто из ученых спросил его тут же, что есть философия.
– Главная цель жизни человеческой, – отвечал Сковорода. –
Глава дел человеческих есть дух его, мысли, сердце. Всяк имеет
цель в жизни, но не всяк главную цель, то есть не всякзанимается

главою жизни. Иной занимается чревом жизни, то
есть все дела свои направляет, чтобы дать жизнь чреву; иной –
очам, иной – волосам, иной – ногам и другим членам тела; иной
же – одеждам и прочим бездушным вещам; философия, или
любомудрие, устремляет весь круг дел своих на тот конец, чтоб
дать жизнь духу нашему, благородство сердцу, светлость
мыслям, как главе всего. Когда дух в человеке весел, мысли
спокойны, сердце мирно, то все светло, счастливо, блаженно.
Сие есть философия.
Из Харькова опять отправился он в Гусинку, любимое свое
пустынножительство.
Любомудрие, поселясь в сердце Сковороды, доставляло ему
благосостояние, возможное земнородному. Свободен от уз
всякого принуждения, суетности, искательств, попечений,
находил он все свои желания исполненными[366] в ничтожестве
оных. Занимаясь сокращением нужд естественных, а не
распространением, вкушал он удовольствий, не сравненных ни с
какими счастливцами. Когда солнце, возжегши бесчисленные
свечи на смарагдо-тканной плащанице, предлагало щедрою
рукою чувствам его трапезу, тогда он, принимая чашу забав, не
растворенных никакими печалями житейскими, никакими
воздыханиями страстными, никакими рассеянностями суетными,
и вкушая радования высоким умом, в полном упокоении
благодушества говаривал: «Благодарение всеблаженному Богу,
что нужное сделал нетрудным, а трудное ненужным!»
Когда усталость в размышлениях заставляла его переменить
упражнения свои, тогда он приходил к престарелому пчельнику,
недалеко жительствовавшему в пчельнике, брал с собою в
сотоварищество любимого пса своего, и трое, составя общество,
разделяли между собою вечерю.
Ночь была ему местом упокоения от напряжений мысленных,

нечувствительно изнуряющих силы телесные, а легкий и тихий
сон для воображения его был зрелищем зрелищ, гармониею
природы представляемых.
Полуночное время имел он обычай всегда посвящать на
молитву, которая в тишине глубокого молчания чувств и
природы сопровождалась богомыслием[367]. Тогда он, собрав
все чувства и помышления в один круг внутри себя и обозрев
оком суда мрачное жилище своего земного человека, так
воззывал оные к началу Божиему: «Восстаньте, ленивые и всегда
книзу поникшие ума моего помыслы! Поднимитеся и возвыситеся
на гору вечности!» Тут мгновенно брань открывалась, и сердце
его делалось полем рати: самолюбие, вооружась с
миродержителем века, светским разумом, собственными
бренности человеческой слабостями и всеми тварями, нападало
сильнейше на волю его, дабы пленить ее, воссесть на престоле
свободы ее и быть подобным Вышнему. Богомыслие, вопреки,
приглашало волю его к вечному, единому, истинному благу его,
вездесущему, всеисполняющему, и заставляло его облачиться во
все оружие Божие, дабы возмог стать противу козней
лжемудрия. Какое борение! Сколько подвигов! Восшумели и
смутились: надлежало бодрствовать, стоять, мужаться. Небо и ад
борется в сердце мудрого, и может ли он быть празден, без дела,
без подвига, без пользы человечеству? Так за полуночные часы
проводил он в бранном ополчении против сил мрачного мира.
Воссиявшее утро облекало его во свет победы, и в торжестве
духа выходил он в поле разделять[368] славословие свое со всею
природою.
Сей был образ жизни его! «Не óрю же, не сею, не покупаю, не
воинствую, – так писал он к другу своему из пустыни, – отвергаю
же всякую житейскую печаль. Что же делаю? Се, что, всегда
благословя Господа, поем воскресение его. Учусь, друг мой,

благодарности: се мое дело! Учусь быть довольным о всем том,
что от промысла Божия в жизни мне дано. Неблагодарная воля
есть ключ адских мучений; благодарное же сердце есть рай
сладостей. Ах, друг мой! Поучайся в благодарности, сидя в доме,
идя путем, засыпая и просыпаясь; приемли и обращай все во
благо: доволен сущими; о всем приключающемся тебе не
воздавай безумия Богу; всегда радуясь, о всем благодаря,
молись».
Можно было жизнь Сковороды назвать жизнью. Не таково было
тогда состояние друга его.
Обращение в великом свете, удаля его мало-помалу от его
самого, заведя в лестные внешности, усыпя в нем доверие ко
внутреннему голосу духа, простудя жар истинного любомудрия,
возжгло в нем разум светский и возбудило свойства,
собственные сему кругу бытия.
Свет облагоприятствовал его своими дарами, наложа на него
усыпление, дал ему жену, друзей, приятелей, благодетелей,
преданных знакомых, свойственников, житейские связи и выгоды.
Но дары сии напоены были соком корня их и свойствами начала
их. Он увидел в счастии превращение, в друзьях – измену, в
надеждах – обман, в утехах – пустоту, в союзах – самовидность, в
ближних – остуду, в своих – лицеприятие.
Таковы были последствия светского круга, в который попал он,
оставя сам себя.
Удручен, изможден, истощен волнениями света, обратился он в
себя самого, собрал рассеянные по свету мысли в малый круг
желаний и, заключа оные в природное свое добродушие, прибыл
из столицы в деревню, надеясь там найти берег и пристань
житейскому своему обуреванию.
Свет и там исказил все. В глубоком уединении остался он один,
без семейства, без друзей, без знакомых, в болезни, в печалях, в

беспокойствах, без всякого участия, совета, помощи,
соболезнования. Тогда он, возведя очи свои на зрелище света, на
круг обстоятельств своих, на заблуждения свои, которых он
сделался жертвою, и видя, что не на камне основан был храм
житейского счастия его, в сердечном чувстве сожаления,
ободрясь добродушием своим, воспел оную преисполненную
истины песнь:
«О Иерихон проклятый, как ты меня обманул!» и проч.
Промысл Божий воззрел на него в развалинах бытия его,
воздвигнул дух мудрого, сердце друга, и Сковорода
семидесятитрехлетний, по девятнадцатилетнем несвидании,
одержим болезнями старости, несмотря на дальность пути, на
чрезвычайную ненастную погоду и на всегдашнее отвращение к
краю сему, приехал в деревню к другу своему, село Хотетово, в
двадцати пяти верстах от Орла, один разделить с ним
ничтожество его.
Бодрость духа, веселость нрава, мудрая беседа, свободное
сердце от всякого рабства света, суетности, пристрастия,
торжество благодушия, утвержденное на семидесятилетних
столбах жизни и увенчиваемое при исходах века спокойствием
вечности, возбудили в друге его усыпленные силы разума,
восперили чувства его, возвысили желания, устроили волю к
воле Вседержителя.
Сковорода привез к нему сочинения свои, из которых многие
приписал ему; читывал оные сам с ним ежеденно и менаду
чтением занимал его рассуждениями, правилами, понятиями,
каковых ожидать дóлжно от человека, искавшего истины во всю
жизнь не умствованием, но делом и возлюбившего добродетель
ради собственной красоты ее.
Речь доходила тут до разных толков или сект. Всякая секта,
говорил он, пахнет собственностью, а где собственномудрие, тут

нет главной цели или главной мудрости. Я не знаю
мартынистов[369], продолжал он, ни разума, ни учения их; ежели
они особничествуют в правилах и обрядах, чтобы казаться
мудрыми[370], то я не хочу знать их; если же они мудрствуют в
простоте сердца, чтоб быть полезными гражданами обществу, то
я почитаю их; но ради сего не для чего бы им особничествовать.
Любовь к ближнему не имеет никакой секты: на ней весь закон и
пороки висят. Закон природы, как самонужнейший для блага
человеческого, есть всеобщий и напечатлен на сердце каждого,
дан всякому существу, даже последней песчинке. Благодарение
всеблаженному Богу, что трудное сделал ненужным, а нужное
нетрудным!
Искание философского камня или превращение всех вещей в
золото и соделание состава из оного, дабы продлить
человеческую жизнь до нескольких тысяч лет, есть остаток
египетского плотолюбия, которое, не могши продлить жизни
телесной, при всех мудрованиях своих нашло способ продолжать
существование трупов человеческих, известных у нас под именем
мумий. Сия секта, говорил он, меряя жизнь аршином лет, а не
дел, несообразна тем правилам мудрого, о котором пишется:
«Пожив мало, исполнил лета долгие». Сверх того, она
ласкательствует соблазнительно суетности человеческой,
похотоугодиям, гордости, зависти, любостяжанию; дает в мыслях
перевес тленности, в сердце повод к саддукейству.
Друг его доводил беседу до истории Святого Писания.
«Многие, – сказал Сковорода, – не разумея меня или не хотя
разуметь, клевещут, якобы я отвергаю историю Ветхого и Нового
Завета, потому что признаю и исповедаю в оной духовный разум,
чувствую богописаный закон и усматриваю сущее сквозь
буквальный смысл. Я пополняю сим историю, а не разоряю, ибо,
как тело без духа мертво, так и Святое Писание без веры; вераже

есть невидимых извещение. Когда я хвалю доблесть воина,
неустрашимость, мужество, храбрость его, то сим не уничтожаю
нарядов его, ни оружия его. Наряд, убранство, оружие воина
есть история, а разум и слава сей истории есть дух воина, дело
его. Когда я, смотря на прекрасный храм, превозношу похвалами
симметрию, пропорцию, великолепие, то, относя сие к искусству
создателя, к красоте целого, отвергаю ли, исключаю ли кирпич,
известь, железо, песок, воду, каменщиков, ваятелей и проч., как
будто бы ничего того не бывало? Я удивляюсь разуму храма, но
тем не отметаю наружности оного.
Читая Святое Писание в намерении научиться в нем
богопочитанию, богобоязливости, любви ближнего,
повиновению начальству, покорности ко властям предлежащим,
усовершению сердца во всех отношениях его, когда я найду,
например, историю, что Аарон-первосвященник золотого тельца
иудейского, сделанного ими в небытность его и поклоняемого от
них, бросил в огонь и растопил, то я не останавливаюсь тут на
химической работе, помня всегда, что Библия не есть наука
химии, но книга священная, поучающая святости нравов
человека, способного внимать учению ее. Я научаюсь из сей
истории, что сердце человеческое не может быть без
упражнения и что когда удаляется от оного мысль священная,
понятие истины, дух разума, то оное мгновенно повергается в
занятия подлые, неприличные высокому роду его, и чтит,
величает, боготворит презренное, ничтожное, суетное. Сей
разум истории назидает меня много больше и споспешествует
внутреннему моему усовершению, нежели как если бы я, узнав,
как золото переделывать мгновенно изо всего и все претворять в
оное, занялся хотением или упражнением богатиться или
химичествовать.
Я верю и знаю, что все то, что существует в великом мире,

существует и в малом и, что возможно в малом мире, то
возможно и в великом по соответствии оных и по единству
всеисполнение исполняющего духа. Но для сего не добиваюсь я
знать, как и когда Моисей разделил море жезлом в великом сем
мире, в истории, а поучаюсь, как бы мне в малом моем мире, в
сердце, разделить смесь склонностей, природы непорочной и
растленной, и провести волю мою непотопленно по пути
житейского бытия, дабы доставить себе в свое время свободу
мыслей, то есть веселие духа, или так называемое счастие в
жизни.
Не туда ли взывают нас оные слова, часто провозглашаемые в
храмах наших: „Премудрость прости“? Что бо есть простое, если
не дух? Что сложное, что смесь, состав, соткание, если не плоть,
история, обряд, наружность? Сими словами высокими
побуждаемся к возвышению мыслей наших выше видимого
обряда служения, выше буквального смысла, выше
исторического богопочитания. Распространи разумение слов сих
по всему кругу Вселенной, по всему лицу бытия твоего и
увидишь невидимого, силу Божию, дух Господень, воскресение.
Что бо есть воскресение, если не простота, очищенная от
тленного состава, от множественности, от разделимостей.
Но сии исторические христиане, обрядные мудрецы,
буквальные богословы, человеки, духа не имея, хулят то, чего не
разумеют».
Иногда разговор его с другом касался смерти. Страх смерти,
говорил он, нападает на человека всего сильнее в старости его.
Потребно благовременно заготовить себя вооружением против
врага сего, не умствованиями – они суть не действительны, – но
мирным расположением воли своей к воле Творца. Такой
душевный мир приуготовляется издали, тихо в тайне сердца
растет и усиливается чувством сделанного добра поспособностям

и отношениям бытия нашего к кругу, занимаемому
нами. Сие чувство есть венец жизни и дверь бессмертия.
Впрочем, преходит образ мира сего и, как сон встающего,
уничтожается.
Имел ли ты когда, продолжал он, приятные или страшные
сновидения? Чувствования сих мечтательных удовольствий или
страха не продолжались ли только до пробуждения твоего? Со
сном все кончилось. Пробуждение уничтожило все радости и
страхи сонной грезы. Так всякий человек по смерти. Жизнь
временная есть[371] сон мыслящей силы нашей. В продолжение
сна сего радости и печали, надежды и страхи касаются в
мечтании чувства нашего. Придет час, сон кончится, мыслящая
сила пробудится, и все временные радости, удовольствия,
печали и страхи временности сей исчезнут. В иной круг бытия
поступит дух наш, и все временное, как сон встающего,
уничтожится. Жена когда родит, младенец вступает в новый
порядок вещей, новое поприще бытия, новую связь существ
вместо той, в какой находился он в бытность свою во чреве
матери. И какое тут различие?[372] Чрево матери – и великий
мир сей! По вступлении младенца из того в сей все предшедшее,
теснота, мрак, нечистоты отрешаются от бытия его и
уничтожаются.
Знаю, что многих умы ищут равновесия в награждениях и
наказаниях, полагая на свои весы меру и число дела
человеческие и суд Божий. Друг мой! Величайшее наказание за
зло есть делать зло, как и величайшее воздаяние за добро есть
делать добро. Любовь добродетели подобна свету огня. Зажги
огонь – тотчас свет осияет глаза твои; возлюби, восчувствуй
охоту к добродетели – тотчас сердце твое осветится веселием.
Исполни, произведи в дело добродетели любовь, то корень
сердца твоего напоишь туком блаженства. И какихблагословенных

плодов можешь ожидать от сего! Любовь к
порокам подобна потушенному огню: погаси огонь, тотчас тьма
покрыла очи твои; не знаешь, куда идешь, нет тебе различия
вещей; мир не существует для тебя лучшею и величайшею
частью: се наказание уже постигло тебя с самым действом. Да не
соблазняют тебя казистые удовольствия развратных! Загляни
внутрь их[373]: тут огонь мучений не угасает и червь угрызений
не усыпает. Если Бог везде, то может ли беззаконник быть без
него? Нет! Ах, нет! Бог есть в нем, судия его, мститель, терние
его, огонь и жупел, дух бурен, часть чаши их. Дух и вечность есть
то же. Посему разумей жизнь вечную и муку вечную.
Говорили иногда о превратностях света. Они суть то, чем быть
должны, сказал он тут: тут весна, лето, осень, зима суть свойства,
не отделяемые от круга света, подобно как утро и вечер от круга
дневного. Все во времени содержимое должно быть коловратно,
конечно, переменно: не разумен, не счастлив, кто ищет, кто
требует постоянства и вечности в нем! Когда же нет постоянства
в нем, то и любовь к нему должна иметь конец; отсюда печали,
воздыхания, слезы отчаяния. Не говори мне о высоких
чувствительных душах! Слезы их суть излияние природы, а не
пристрастий[374] и есть некое утешение плакать в свой час.
Вечность, ах вечность едина, есть беспечалие, постоянство,
надежда. Положим сердца наши в силу ее и уделим себе от
сокровищ ее в бренной сей временности телесного бытия[375].
Вечность и время един состав суть, но не едино: одно – свет,
другое – тьма; одно – добро, другое – зло; одно – глава, другое –
хвост.
Услыша в окрестности места о прибытии Сковороды к другу
своему, многие желали видеть его, и для того некоторые
приехали туда в село Хотетово.
Из начальства правления орловского молодой человек, подойдяк

нему, приветственно сказал:
– Г. С.! Прошу полюбить меня.
– Могу ли полюбить вас, – отвечал Сковорода, – я еще не знаю.
Другой из числа таковых же, желая свести с ним знакомство,
говорил ему:
– Я давно знаю вас по сочинениям вашим; прошу доставить мне
и личное знакомство ваше.
Сковорода спросил его:
– Как зовут вас?
– Я называюсь так, именем и прозванием NN, – отвечал сей.
Сковорода, остановясь и подумав, сказал ему:
– Имя ваше не скоро ложится на моем сердце.
Простота жизни, высокость познаний, величайший и
долголетний подвиг Сковороды в любомудрии опытном
раздирали ризу лицемерия высокомудрствующих и обнажали
пустоту их. Они, прикрывая зависть свою и наготу сердца
листвием сожаления, говорили другим: «Жаль, что Сковорода
ходит около истины и не находит ее!» В то время, когда сей
увенчиваем уже был знаменами истины, они, обвешаны
знамениями соблазнов, гордо и бесстыдно являлись в личине
истины.
Старость, осеннее время, беспрерывная мокрая погода
умножили расстройку в здоровье его, усилили кашель и
расслабление. Он, проживя у друга своего около трех недель,
просил отпустить его в любимую им Украину, где он жил до того
и желал умереть, что и сбылось. Друг упрашивал остаться у него,
зиму провести и век свой скончать со временем у него в доме. Но
он сказал, что дух его велит ему ехать, и друг отправил его
немедленно.
Напутствуя его всем потребным, дав ему полную волю по нраву
его выбрать, как хочет он, куда, с кем, в чем ехать ему,представил

ему для дороги в случае надобности нужный запас,
говоря:
– Возьмите сие; может быть, в пути болезнь усилится и заставит
где остановиться, то нужно будет заплатить…
– Ах, друг мой! – сказал он. – Неужели я не приобрел еще
доверия к Богу, что промысл его верно печется о нас и дает все
потребное во благовременность?
Друг его замолчал с приношением своим.
1794 года, августа 26 числа, отправился он в путь из Хотетова
села в Украину. При расставании, обнимая друга, сказал: «Может
быть, больше я уже не увижу тебя. Прости! Помни всегда во всех
приключениях твоих в жизни то, что мы часто говорили: свет и
тьма, глава и хвост, добро и зло, вечность и время. Дух мой
признал тебя способнейшим принять истину и любить ее».
Приехав в Курск, пристал он к тамошнему архимандриту
Амвросию, мужу благочестивому. Проживя несколько тут из-за
беспрерывных дождей и улуча вéдро, отправился он далее, но не
туда, куда намеривал. В конце пути своего почувствовал он
побуждение ехать в то же место, откуда поехал к другу, хотя
совершенно не расположен был. Слобода Ивановка помещика
Ковалевского было то местопребывание, где несколько времени
жил он прежде и куда прибыл скончать течение свое.
Болезни старостью, погодою, усталостью от пути приблизили
его к концу его. Проживя тут больше месяца, всегда почти на
ногах еще, часто говаривал с благодушием: «Дух бодр, но тело
немощно». Помещик, видя изнеможение его крайнее, предложил
ему некоторые обряды для приуготовления к смерти. Он, как
Павел-апостол[376], почитая обряды обрезания ненужными для
истинно верующих, ответствовал, подобно как Павел же иудеям
обрядствующим. Но, представя себе совесть слабых, немощь
верующих и любовь христианскую, исполнил все по уставу

обрядному и скончался октября 29 числа, поутру, на рассвете,
1794 года. Перед кончиною завещал предать его погребению на
возвышенном месте близ рощи и гумна и следующую сделанную
им себе надпись написать:
Мир ловил меня, но не поймал [377].
Имеются многие сочинения его, из которых лучшие доставил
он, писанные все рукою своею, другу своему и о всех приложил
список своеручный при письме к другу следующего содержания:

Число творений моих:
1. Наркисс, узнай себя.
2. Симфония: рек – сохраню пути моя.
3. Симфония: аще не увеси.
4. Неграмотный Марко[378].
5. Алфавит мира: о природе.
6. Разговор «Кольцо».
7. Древний мир.
8. Жена Лотова.
9. Брань архангела Михаила с Сатаною.
10. Икона Алкивиадская.
11. Беседа I. Сион.
12. Беседа П. Сион.
13. Беседа III. Двое.
14. Диалог: Душа и Нетленный Дух.
15. Благодарный Еродий.
15. Убогий Жаворонок.
16. О христианском добронравии, или катехизис.
17. Асхань, о познании себя.

Переводы:
1. О старости (Цицерона).
2. О Божием правосудии. (Плутарховы сочинения)
3. О смерти. (Плутарховы сочинения)

4. О хранении от долгов.

(Плутарховы сочинения)
5. О спокойствии душевном. (Плутарховы сочинения)
6. О вожделении богатств. (Плутарховы сочинения)
7. О уединении… (Сидрония).

Кроме сочинений и переводов сих, многие на российском,
латинском, эллинском языке, находятся письма его весьма
поучительные, писанные к другу и прочим; многие стихословия и
другие сочинения, которых собрание частью хранится у друга
его.
Как он писал для своей стороны, то и употреблял иногда
малороссийские наречия и правописание, употребляемое в
произношении малороссийском: он любил всегда природный
язык свой и редко принуждал себя изъясняться на иностранном;
эллинский предпочитал всем иностранным.
Друг его написал сие на память добродетелей его, в
благодарность сердцу его, в честь отечества, в славу Бога.
1795 г., февраля 9, в селе Хотетове.

Надгробная надпись:
Григорию Саввичу Сковороде,
в Боге скончавшемуся
1794 года, октября 29-го дня.
Ревнитель истины, духовный богочтец,
И словом, и умом, и жизнию мудрец;
Любитель простоты и от сует свободы,
Без лести друг прямой, доволен всем всегда,
Достиг на верх наук, познавши дух природы,
Достойный для сердец пример, Сковорода.